Публикации канала «Уютное чтение|Рассказы и истории»

Я застукала мужа с любовницей в нашей постели. И пригласила их на завтрак Вернулась с командировки на день раньше. Решила сделать сюрприз. Купила продукты, цветы, предвкушала, как мы проведем вечер. Открываю дверь тихо, чтобы не разбудить (думала, он спит, время 8 утра). Прохожу в спальню, а там... Картина маслом: мой муж и какая-то блондинка в нашей постели. Спят, обнявшись, довольные. Я замерла в дверях. Первая мысль — заорать, разбудить, устроить скандал. Вторая — сфоткать. Третья — самая безумная. Я тихонько вышла, сходила на кухню, поставила кофе, пожарила яичницу, нарезала фрукты, накрыла стол на троих. Красиво так, со свечкой, как в ресторане. Потом вернулась в спальню, включила свет и громко сказала: — Доброе утро, дорогие! Завтрак готов. Вставайте, остынет. Они открыли глаза. Секунду смотрели на меня, потом друг на друга, потом снова на меня. Блондинка завизжала, начала хватать одеяло, искать трусы, муж побелел, заикается: — Лена... это... ты пойми... мы... я всё объясню... — Конечно объяснишь, — говорю. — За завтраком. Вставайте, я жду на кухне. Я вышла, села за стол, налила себе кофе. Сижу, жду. Через 10 минут они выползают: он в халате, она в моем халате (нашла, блин, нарядилась), красная как рак. — Садитесь, — говорю. — Кушайте. Они сели как нашкодившие школьники. Я накладываю им яичницу, пододвигаю кофе. — Лена, может, мы поговорим? — начал муж. — Кушай, — говорю. — во время еды не разговаривают. Они едят молча, глаза в тарелку. Блондинка ложку мимо рта проносит, руки трясутся. Я смотрю на них и чувствую странное спокойствие. Не боль, не злость, а какую-то отстраненность. Как будто это не моя жизнь, а фильм. Доели. Я собрала посуду, поставила в мойку, повернулась к ним и сказала: — А теперь слушайте. Вы, — киваю на блондинку, — через 15 минут чтобы духу вашего здесь не было. Халат можете оставить, себе новый куплю. Она вылетела пулей, даже не переодевшись, в моем халате и убежала. — А ты, — говорю мужу, — собирай вещи. К вечеру чтобы тебя не было. — Лена, прости... — он опять за свое. — Ты прощен, — говорю. — Но жить с тобой я больше не буду. Потому что я заслуживаю большего, чем мужик, который тащит шлюх в нашу постель. Через месяц мы развелись. Через год я встретила нормального человека. А блондинку ту иногда вижу в магазине — она до сих пор в том халате ходит. Видимо, понравился.

– Катя, ты только не держи зла, – просила свекровь. – Олег счастлив с той женщиной. И у них скоро будет ребенок «Перестань ему писать. У него теперь новая жизнь», – пришло сообщение. Никогда не думала, что можно всё перечеркнуть одной фоткой в мессенджере. На ней мой муж обнимал другую женщину на заснеженной улице. В тот момент я еще не знала, что прямо сейчас, пока я ревела, эта женщина носит под сердцем его ребенка, и он считает себя счастливым человеком. С Олегом мы знакомы со школы. Когда нам исполнилось по 20, мы расписались. Вместо пышной свадьбы мы после ЗАГСа пошли пешком через сквер к его матери. В руках у меня был букет из трех белых хризантем, а в его кармане – ключи от съёмной однокомнатной квартиры на втором этаже. Я была уверена, что мы вместе на всю жизнь. Потом родился наш первенец, Артём. Но спустя два года произошла беда. Олег влез в сомнительную историю, и его приговорили к четырем годам лишения свободы. Мне тогда исполнилось 24. Вся родня в один голос твердила: подавай на развод, ты молодая, вытянешь сына, найдешь нормального человека. Моя мать приезжала каждую субботу, садилась напротив меня и часами объясняла, что жизнь с человеком, имеющим судимость, превратится в постоянные мучения. Я слушала её и верила, что оступиться может каждый. Верила, что настоящая любовь проверяется именно такими испытаниями. Всякий раз, когда удавалось получить разрешение на свидание, я собирала передачу и ехала за сотню километров от дома. Четыре года прошли в режиме постоянной экономии и ожидания. В день его освобождения я стояла у проходной с пяти утра. Олег обнял меня тогда крепко, и мы пошли к автобусной остановке. Дома нас ждал накрытый стол. Нам казалось, что всё плохое уже позади, что мы выплатили свой долг перед судьбой и теперь начнем строить нормальную, спокойную жизнь. Через полтора года у нас родилась дочка, София. Первое время после освобождения Олег действительно старался. Устроился на стройку, потом перешел в транспортную компанию. Мы постепенно обставляли квартиру, купили диван, заменили старые окна. Но со временем у него появилась привычка задерживаться после смены. Всё началось с одной бутылки по пятницам, а спустя полгода вечера без алкоголя стали редким исключением. На мои замечания он реагировал раздраженно. Говорил, что устает на работе, что ему нужно снимать напряжение, что я не понимаю, как тяжело даётся каждый рубль. Я пыталась с ним разговаривать. Укладывала детей спать, выходила на кухню, где он сидел перед экраном телефона, и просила его подумать о здоровье и о детях. Он соглашался, обещал взять себя в руки, но на следующий день история повторялась. А потом всплыли его старые большие долги. Оказалось, что перед самым заключением в места лишения свободы он набрал займов под огромные проценты, о которых я даже не догадывалась. За годы его отсутствия сумма вместе со штрафами выросла до огромных размеров. Карта Олега оказалась заблокированной, с моей зарплаты тоже начали удерживать часть средств по исполнительным листам. В один из вечеров Олег пришел домой раньше обычного. Он прошел на кухню, где я чистила картошку для ужина, и положил на стол бумагу…

А ДОМА ТИШИНА Пришла ко мне Аня, воспитательница наша. Тихоня, умница — словно стопка аккуратно сложенных книг. Села, комкает край кофточки. А я и без слов поняла: душа у неё болит о муже, о Викторе. Что за парень был Витя! Балагур, гармонист, завклубом, душа любой компании. Где Витя — там смех, песни до утра, бабы вздыхают. Он — яркое пламя костра, а Анечка — тихая свечка в окне. Казалось бы — что общего? А вот притянулись. Свадьбу гуляло всё Заречье. Витя на гармошке играл, частушки пел, невесту на руках кружил. Аня смотрела на него — и в глазах такая любовь плескалась, что сердце радовалось. Думали все: вот она, пара. Он — огонь, она — вода. А жизнь по своим законам течёт. Поселились в Анином доме. Чистота, порядок, цветы на окнах, пирогами пахнет. Ждёт она его вечерами, ужин стынет, а мужа всё нет. То репетиция, то совещание, то с мужиками после смотра «устал». Придёт за полночь, пахнущий не домом, а сценой и казённым весельем. Аня пыталась говорить. Рассказывала про дочку Оленьку, как та первое слово сказала. А он слушал вполуха, перебирая струны: «Ань, послушай, я новую песню разучил. Как тебе мотив?» Пел он душевно, у чужих людей слёзы наворачивались. А для своих — только молчание. Вся душа — зрителям. Дома он был пустой, выгоревший, как головешка в остывшем костре. Аня чахла, словно цветок, который забывают поливать. Вся жизнь — ожидание да штопка его сценических рубах. Он грамоты из района приносил, хвастался, а она смотрела на эти бумажки и видела в них свою тоску. А потом — областной фестиваль. Витя прошёл отбор, светился от гордости. «Ань, поедешь! Помогать надо, костюмы, всё такое». Она поехала. Всю дорогу в ПАЗике он репетировал речь, она молча смотрела на убегающие берёзы. В районном Доме культуры — суета. Аня бегала за кулисами, отпаривала рубаху, искала воду, успокаивала плачущую Оленьку. А Витя её не замечал — он жил светом рампы, запахом кулис. Его объявили. Вышел — красивый, статный, с гармонью. Запел про край родной, про берёзки, про любовь. Зал взорвался аплодисментами, кричали «Браво!», дарили цветы. Он кланялся, сиял. Был счастлив. Аня стояла в тёмном углу с сонной дочкой на руках. И глядя на его сияющее лицо, всё поняла. Его настоящая семья — зрители. Его жена — сцена. А она с Оленькой — лишь помеха, быт, мешающий полёту. Не ревность — страшное, ледяное прозрение. — Вить, у Оленьки температура. Надо домой. Он досадливо поморщился: — Какой домой? Банкет с главой района! Попроси кого-нибудь, подбросят. Не порти праздник. В этих словах было столько холодного эгоизма, что Аня молча развернулась и пошла к выходу. В ту ночь она поняла: уходит не от мужа — уходит со сцены чужого спектакля, где ей отведена роль безмолвной декорации. Вернулась другим человеком. Без криков собрала его вещи в узел. Когда он под утро приехал хмельной и довольный, узел уже стоял у порога. — Я так больше не могу, Витя. Пой песни для других. А мы с Олей хотим тишины. Деревня судачила, осуждали: такого мужика упустила, звезду! А я смотрела на Аню и видела, как она оживает. Медленно, как подснежник из-под снега. В доме зазвучал смех — её и дочкин. Завели собаку, разбили цветник. Оказалось, для счастья им не нужна громкая музыка чужого успеха. Достаточно тихого пения птиц и тепла друг друга. Витя помыкался и съехал в город. Кому он там нужен со своей гармонью? Звезда закатилась. Иногда приезжает, бродит по селу тенью. Постоит у Аниной калитки, посмотрит на свет в окнах — и побредёт на остановку. Старый, поникший, будто всю душу вынули вместе с аплодисментами. А Анечка счастлива. Оленька выросла, внуков подарила. Сидит на крыльце, вокруг щебечут внучата. И я думаю: иногда самое большое мужество — не терпеть и не ждать, а просто вовремя уйти. Чтобы спасти свою тихую, маленькую, но настоящую жизнь. 👇👇

Я купила платье на распродаже, а в кармане нашла 100 тысяч рублей. Магазин стоковой одежды, куча народу, все хватают, меряют, толкаются. Я нашла красивое платье, почти даром, всего 500 рублей. Дома померила, хотела повесить в шкаф и вдруг нащупала что-то в кармане. Засовываю руку — а там пачка денег. Сто тысяч рублей! Стопка купюр, перетянутая резинкой. У меня сердце остановилось. Я пересчитала раз, другой — точно 100 тысяч. Первая мысль — оставить. Никто не узнает, платье с бардака, кто его носил — неизвестно. Сто тысяч, это же почти моя зарплата! Села на кровать и думаю. А если это чьи-то последние деньги? Если человек копил, откладывал, потерял? А если это пенсия? А если на лекарства? Нашла чек из магазина, там было время покупки. Поехала обратно. В магазине сказали: «Мы не знаем, кто это носил, вещи приходят из разных мест. Можете оставить у нас, вдруг кто спросит». Я оставила контакт. Через неделю звонок. Женщина плачет в трубку: — Это вы нашли деньги? Это я потеряла! Я думала, всё, конец! Это на операцию маме! Мы встретились. Она рыдала, обнимала меня, хотела отдать половину. Я не взяла. А через месяц она пришла ко мне домой с тортом и сказала: «Я молилась за тебя. И хочу, чтобы ты знала: ты спасла мою маму. Если бы не эти деньги, мы бы не успели». Я сидела и думала: а ведь могла оставить. И жила бы с этим грузом всю жизнь. А так — у меня чистая совесть и друг на всю жизнь.❤️

Когда на меня нападает хандра, настроение «жизнь-боль» и весенний депрессон – я вспоминаю свою прабабушку. Вот несколько историй из ее жизни: 1. У нашей бабули в трудовой книжке была одна единственная запись – она 53 года проработала в военном госпитале. В отделении венерологии… На построение она вызывала бойцов бойким криком: «Ну что, любовники, выходим-строимся!» 2. В 80 лет она во второй раз «вышла замуж». Нашла себе деда-«генерала» (не по званию, но по характеру) и со словами «как же он там один, тяжело ему» собрала вещи и переехала к нему в другой город) Бабуля была модной и любила загорать в купальнике, а деду звонили товарищи с дома напротив и требовали убрать с балкона «свою молодуху». Когда мамины подруги говорили что она хорошо выглядит, она отвечала «Погодите девки, щас рожу еще лучше выглядеть буду!») 3. Однажды бабуле сделали операцию. Далее со слов мамы: «Захожу в палату, лежит бабушка вся болезная и несчастная на вид…Приоткрывает один глаз и говорит: «***, одна операция и ни пить, ни работать нельзя») После этого она ещё проработала в этом же госпитале, но уже гардеробщицей, несколько лет. И продолжение истории: Спустя какое-то время прибегает бабуля довольная, достает бутылку и говорит счастливая «Наливай!». Мама: «Как так, нельзя же, поджелудка…» Ответ бабули: «Врач, который не разрешал – умер, наливай!») 4. Грустно-позитивный пункт про медицину… У бабушки на ноге образовалась жуткая болячка после того как она в очередной раз делала перестановку мебели и ободрала ее об шкаф(ну да, самостоятельно тягать шкафы не разбирая даже вещи из них – норма в 80 лет). Ну а лечить-то нужно, пошла она по больницам… Там отшили, потому что «сами понимаете – возраст, лечить уже бессмысленно», в родном госпитале запросили оплату 700 рублей в сутки за стационар и попросили родных «ну, вы сообщите, когда…все таки возраст» Пришла бабуля домой, села грустная на кровать, палочку в сторону отложила и сказала: «Блин, придется выздоравливать…»(Она вообще крепкое словцо без проблем могла вставить) Через месяц всё зажило без следа) 5. Отношение к похоронам. Бабуля очень любила похороны и поминки. Приходила с них довольная, приносила нам мелким поминальные булки и говорила: «Ой, хорошие похороны – напились, напелись!» И вообще всегда говорила нам: «Что о мертвых думать, их помнить надо – а думать надо о ЖИВЫХ!» 6. Про День Победы. Мы всегда ходили на парады) Бабуля одевала специальный парадный костюм со своими медалями, мы мелкие все их любили разглядывать, их было очень много) И когда ей кто-то дарил цветочек, она всегда отдавала их мне и старалась идти чуть дальше от меня, чтобы цветочков было больше))) Это была прекрасная женщина, прошедшая войну медсестрой, вырастившая 2 внуков и 3 правнуков, и дожившая в итоге до 92 лет) Такие вот воспоминания у меня про бабулю)

Вышел из поезда на Московском вокзале и вспомнил старую историю. Новенький "Сапсан", со скоростью сто девяносто километров в час, уже десять минут мчался в сторону Санкт-Петербурга. Я занял своё место у окна. Справа от меня и два следующих кресла оккупировала беспокойная семейка из трёх человек. Мамаша Кураж и её двое непосед среднего возраста. - Алёша, Юра, - громко обратилась к ним женщина, - сидите тихо, слушайте музыку, есть захотите, скажете, - велела она, откинулась на спинку сидения и прикрыла глаза. Через пять минут пути сорванцы проголодались и стали просить мамашу устроить им пикник. Женщина радостно вздохнула, раскрыла сумку и достала несколько кастрюлек, туго перетянутых резинкой от рейтуз. Я интеллигентно кашлянул в окно, включил планшет и возмущённо зашёл в интернет. По вагону быстро стал распространяться запах салата и котлет. Я открыл свою страницу, сжал кулак и замахнулся на клавиатуру. О чём будет моя публикация? ... Женщина достала одноразовые тарелки... О культуре бытия в общественном месте? ... и стала сооружать многоэтажные обеды... О правилах хорошего тона? ... бородатые птенчики стали громко чирикать и сглатывать, заглушая шум железнодорожного состава... Об уважении к личному пространству? ...мамаша заполнила одну тарелку и передала Алёше, чтобы тот, по цепочке, передал Юрику. Алёша незаметно надкусил чужую котлету и протянул надруганное блюдо своему братику... О воспитании собственных детей? ... мамаша укомплектовала другую тарелку и поставила перед Алёшей... О чём ещё.. ... женщина наполнила третью тарелку, воткнула в котлету вилку и протянула мне: "Хватит ноздрями хлюпать, я же вижу - не жрамши, на вот лучше поешь и не вздумай перечить, до города ещё целых три часа." И тогда я понял о чём будет моя публикация. О том, что когда мы думаем, что лучше других, надо потерпеть и этой мыслью никого не тревожить. (с) Сергей Дединский

До 5 лет я жила в однополой семье алкоголиков-дебоширов. Маман и бабушка, квасили они знатно, на детей не обращали внимания. Из детей я и брат на два года старше. Как мы выжили, ума не приложу. Отца не было, он знал о моем существовании, но в нем никак не участвовал. Отцом он был только мне, брат не от него. Маман, вообще, у нас была затейница, в разное время родила 5 детей и распихала кого куда. Кого в роддоме оставила, кого в дет дом сдала. Наверное нам с братом ещё повезло, если это можно так назвать.⁣ ⁣ В общем, на волне всеобщей антисанитарии я в 5 лет заболела дифтерией, тогда эта болезнь была страшной, для ребенка без, вообще каких-либо, прививок. Я такой и была. Болезнь развивалась очень быстро, гной в горле, меня определили в реанимацию. Мой брат 7 летний пацан разыскал мою бабушку по отцу и все рассказал. Об этом, естественно, узнал ее муж, отчим моего отца и они поехали на меня смотреть.⁣ ⁣ Смотреть было особо не на что, я в истощенном состоянии, с укусами от тараканов и вшами лежала в реанимации, вся в трубках. Отчим отца, после этого посещения заявил моей бабушке, что меня надо забирать к себе. Бабушка сомневалась, все-таки возраст, обоим за 60 уже было. Но он настоял. Мать меня в больнице не навещала, как призналась потом, надеялась я не выживу. Поэтому легко написала отказ от родительских прав.⁣ ⁣ Дедушка с бабушкой оба работали в другой детской больнице и по их просьбам меня перевели в нее, когда это стало возможным. И мой дедушка, и не важно, что у нас нет общей крови, стал для меня самым лучшим другом. Отцом, дедом, другом.⁣ ⁣ Мое заболевание не осталось без последствий, дало серьезные осложнения на сердце, мне поставили инвалидность. Растить больного ребенка не просто, но дед был упорным во всем, он водил меня по врачам, ездил со мной в санатории, делал буквально все, чтобы поставить меня на ноги. Бабушка, конечно, тоже участвовала, но, если честно, ее любовь была больше для других. ⁣Но мне это было не важно, я жила в семье, меня любили, вкусно кормили, покупали игрушки, все было хорошо. Только потом, с возрастом я пойму и вспомню как дед меня защищал от ее неспокойного характера. Она была очень властной женщиной, я всегда должна была ей подчиняться.⁣ ⁣ Т.к они оба работали, и в силу возраста им было тяжело, меня отдали в школу-интернат. Я жила там с понедельника по пятницу. Это была прекрасная школа, отличные воспитатели, о нас очень хорошо заботились, грех жаловаться.⁣ Дедушка навещал меня через день, приносил вкусности и втайне от бабушки покупал мне мелкую технику, плееры, радио, какие-то прикольные калькуляторы. Он меня безумно любил.⁣ Я старалась хорошо себя вести и быть отличницей именно из-за него, никогда не хотела его расстраивать. Он всю мою жизнь рядом со мной. Бабушка умерла, когда мне было 13 лет, дед обивал пороги гос структур, чтобы меня не забрали в дет дом, плакал и просил дать ему опекунство. Дали. За нехилые деньги. Я об этом узнаю намного позже.⁣ ⁣ Когда мне было 22 я родила дочку, деду было уже за 80, он няньчил ее с первых дней. Мы живём в соседних квартирах и его помощь всегда была неоценима. Он частенько нас с мужем отправлял гулять, отдыхать и сидел с ней. Теперь моя дочь для него свет в окне. Все для нее. Мне безумно тепло от этого.⁣ ⁣ Сейчас мне 30, ему 91, и он все такой же для меня. Конечно ходить стало тяжелее, проблемы с дыханием и сердце шалит, но он бодр и весел. И все так же всегда рвется мне помочь. Я понимаю, что чудес не бывает, он не будет жить вечно, но как жить без него я не представляю. Я дедушкина дочка, если можно так сказать. Хотя общей крови у нас нет.

Одна женщина ходит к нам в клинику каждую весну-лето. Каждый раз она приносит котят, все новых и новых. Котят лечит, раздает и в следующем году приходит снова. За год ровно 1 раз, но пачкой по 5-7 малышей, иногда даже разных возрастов. Но нет, она не из тех, у кого «кошечка ежегодно испытывает "радость" материнства». И не из тех, кто специально ходит подбирает котят. И не из тех, у кого в квартире много мурчаще-хвостатых. Ей просто достался такой кот. И кличка у него такая... говорящая — Мазай. Сначала кот носил домой своих котят. Где-то на стороне гулял и приносил. Как весна к концу подходит — так начинается. Всегда черных нес, таких же, как он, как будто другие у него и не получались. Может быть и чужих воровал, чтоб только черные были, кто ж на даче там разбираться будет. Когда он приносил всех (по одному в день, мол, хозяйка так и было, ровно столько, а плюс-минус один — кто ж заметит) и делал перерыв на несколько дней, котята собрались в большую коробку и везлись в клинику. Лечить — вакцинировать — раздавать. Если кот прервался — значит всех, кого хотел уже притащил. Потом хозяйке надоело. Однажды в дождливый осенний день Мазай приехал на кастрацию. Весной все радовались. До конца мая. В конце мая бедная женщина влетела в клинику и поставила коробку с котятами на стол, устало проговорив «Вы представьте себе, этот стервец чужих котят теперь тащит! Зато хоть разноцветных теперь!». Вылечили, раздали. Одного, белого, женщина оставила себе. Назвала Герасимом, кастрировала и на следующую весну коты поехали на дачу вдвоем. Не брать с собой Мазая люди не могли, так как ехали насовсем, аж до зимы, но надеялись, что Герасим охладит его пыл. И вот, конец весны. Каждое утро хозяйка тревожно выглядывает в окно, нет ли на крыльце котенка. Котят не было. Летом тоже. Коты мирно играли во дворе, занятые исключительно друг другом. В сентябре женщина пришла ко мне в слезах, при этом истерически хихикая. За ней заходит муж, на руках у него... «Вы представляете, смотрю я в окно, а два этих засранца под забором что-то на участок протаскивают, да еще натужно так! Аж надрываются! И дружно волокут к крыльцу нечто испачканное в земле, вдвоем. А оно отбрыкивается. Я на крыльцо выскакиваю, а там — щенок! В два раза больше их обоих вместе взятых! Вот...» и протягивают мне лохматого малыша, месяцев полутора от роду. Сейчас малыш подрос. В свои 10-11 месяцев он уже весит полных40 кг. А Мазай с Герасимом в полнейшем шоке от того, что притащили домой, пока сидят тихо как мышки и не выходят с участка. Ждем конца лета и осени.

Муж забыл выйти из аккаунта, и я написала его любовнице. Её ответ я перечитываю до сих пор... Я нашла переписку случайно. Не искала, не подозревала, не проверяла. Просто открыла ноутбук, чтобы заказать ребёнку кроссовки на вырост, а там — его страница. Открытая. И диалог с женщиной по имени Вика. Последнее сообщение: «Скучаю. Сегодня не получится, она дома». Она — это я. Меня зовут Наташа, мне сорок один. Замужем восемнадцать лет. Муж Сергей — инженер, спокойный, надёжный. Из тех, про кого говорят: «Тебе повезло». Дочка Алиса — четырнадцать. Сын Тимур — восемь. Обычная семья. Так я думала до двадцать третьего марта. Я не заплакала. Не задрожали руки. Было другое — как будто из комнаты выкачали воздух. Я читала и не дышала. Переписка за четыре месяца. Не пошлая, нет. Хуже. Нежная. Он писал ей то, что не говорил мне уже лет десять. «Ты мой воздух». «Проснулся и первая мысль — о тебе». Мне — «ужин на плите?» и «где чистые носки». Я пролистала до начала. Первое сообщение от неё. Она написала первой. Простое: «Сергей, спасибо за консультацию, вы очень помогли». Рабочий контакт. Невинное начало. Как они все начинаются. Я закрыла переписку. Встала. Сварила кофе. Выпила. Руки были спокойные. Голова — ледяная. Я вернулась к ноутбуку, открыла диалог и написала ей. От его имени. Нет — от своего. Представилась: «Здравствуйте, Вика. Это жена Сергея. Наташа». Отправила и ждала. Минута, две, пять. Серое «печатает...» появилось через семь минут. Пропадало и появлялось снова. Она набирала и стирала. Набирала и стирала. Я сидела и смотрела на экран, как на кардиограмму. Ответ пришёл через двенадцать минут. Длинный. Я прочитала его трижды подряд. Потом закрыла ноутбук, ушла в ванную и двадцать минут стояла под горячей водой. Она написала не то, что я ожидала. Ни извинений. Ни оправданий. Ни дерзости. Она написала правду. Такую, от которой не становится легче — становится невозможно. Вика написала, что знала обо мне с первого дня. Что видела наши семейные фото у него в телефоне. Что моя дочь похожа на меня — «те же глаза, внимательные». Она написала, что ей тридцать шесть, что пять лет назад похоронила мужа, что у неё сын-первоклассник, что она не хотела — но стало невозможно одной. Она написала одну фразу, которую я помню дословно: «Наташа, он не уходит от вас не потому, что трус. А потому что любит. Просто ему со мной не больно. А с вами — каждый день». Я не поняла. Я перечитала. Перечитала ещё раз. «С вами — каждый день больно». Что это значит? Как это — больно? Я варю, стираю, вожу детей, работаю, засыпаю в двенадцать, встаю в шесть. Где в этом боль? Чья? Вечером пришёл Сергей. Я смотрела, как он разувается, вешает куртку, идёт мыть руки. Привычные движения. Восемнадцать лет одних и тех же движений. Он сел ужинать. Я сидела напротив. — Серёж, — сказала я. — Тебе со мной больно? Он перестал жевать. Положил вилку. Посмотрел на меня. И я увидела то, что не замечала годами — на самом дне его глаз, под этим ровным спокойствием, было что-то загнанное. Как у собаки, которая давно перестала скулить, потому что поняла — не откроют. Он не ответил. Встал. Вышел в коридор. Я слышала, как он открыл ноутбук. Пауза. Потом тишина. Потом звук, который я не слышала ни разу за восемнадцать лет — Сергей плакал. Я не пошла к нему. Сидела на кухне и думала: кто из нас троих — я, он, она — пострадал больше всех? И поняла, что ответ на этот вопрос изменит всё. Но я пока не готова его произнести. На следующее утро я открыла диалог с Викой, чтобы перечитать её сообщение. Его не было. Удалено. Но под ним — новое. Одно. Три слова...

Мою маму уволили за то, что она дала хлеб бездомному. Но спустя несколько недель тихий стук в дверь изменил всё. Моя мама проработала восемнадцать лет в одной и той же маленькой пекарне. Все её знали. Нежно называли "Печенька". Она помнила, кто любит булочки с маком, а кто выберет корицу, и всегда незаметно клала детям печенье "просто так". В тот вечер, под дождём, она закрывала пекарню последней. На полке осталось несколько буханок - утром их всё равно выбросили бы. У двери стоял мужчина в потёртом пальто, прижимая к себе старую собаку. Мама ничего не спрашивала. Она просто протянула тёплый хлеб. — Возьмите… он ещё мягкий. На следующее утро новый управляющий уволил её на глазах у всех. — Политика компании, — сказал он холодно. Я помню её руки — в муке, мокрые от дождя и слёз. И её тихие слова: — Наверное, я поступила правильно. Прошли недели. Она стала печь дома для соседей. Но часто говорила, что ей не хватает запаха настоящей пекарни. И вот однажды, в дождливое утро, постучали в дверь. На пороге стоял молодой мужчина, насквозь промокший. — Вы та женщина, которая дала хлеб моему отцу? Он рассказал, что его отец был ветеринаром, но жизнь забрала у него всё. И последним тёплым воспоминанием был тот хлеб, полученный без вопросов. — Это были вы, — сказал он. — Он помнил это до последнего дня. Потом добавил: — Я мечтал открыть маленькую пекарню в его честь… Но теперь хочу, чтобы она была вашей. Чтобы доброта жила там. Мама села и расплакалась — слезами возвращённой надежды. Теперь на углу нашей улицы стоит маленькая пекарня. Мама приходит туда первой. Детям она всё так же даёт печенье бесплатно. А у двери стоит корзина хлеба — для тех, кому трудно сейчас. ♥️ Добро всегда возвращается.

В каждом селе есть свой маяк. У нас в Заречье это была баба Маша в окошке своей избушки. Сколько я себя помню фельдшером — столько помню и её. Домик врос в землю на самом въезде. В одном из трёх окон, что на главную улицу, всегда сидела она. Летом рама распахнута, на подоконнике пылает герань. Зимой за морозными узорами — силуэт в белом платочке. Она была частью деревенского пейзажа, как скрип колодезного журавля. Идёшь с вызова уставшая — глянешь, а она в окошке кивнёт, рукой помашет. Почтальонша Любочка ей первой газеты отдавала прямо в окно. Детишки кричали: «Баб Маш, привет!» — а она улыбалась, и морщинки собирались в тёплые лучики. Она никого не ждала. Детей разбросала жизнь, мужа схоронила давно. Она просто сидела и смотрела на жизнь села — вот доярка ведёт корову, вот агроном промчался, вот мальчишки с удочками. И от этой её тихой причастности было покойно. Пока баба Маша в окошке — в Заречье всё в порядке. А однажды утром я шла от Петровых и сердце ухнуло: окно было пусто. Герань на месте, занавесочка белая, а платочка за стеклом нет. Прошла днём — пусто. Вечером — темно и тихо. Всю ночь не спала. Утром не выдержала, взяла фельдшерскую сумку и пошла. Калитка не заперта. Постучала. В ответ — шуршание и тихий голос: — Входи, милая, не заперто… В домике пахло травами и теплом от печки. Баба Маша сидела не у окна, а в кресле у печи, бледная, осунувшаяся. В руках — спицы, на коленях — корзинка с клубками. — Батюшки, Мария Петровна, как вы меня напугали! — Да всё хорошо, Семёновна. Третий день подняться не могу. Я послушала, померила давление — скакнуло. Поставила укол, дала таблетку. Сварила бульон, напоила с ложечки. Она пила, закрыв глаза, и по щеке слеза. — Спасибо, дочка… А у меня работа стоит. — Какая работа? Вам отдыхать. Она кивнула на корзинку. Я заглянула — и ахнула: крохотные пинетки, носочки, варежки. Голубые, розовые, жёлтые. Всё связанное с такой любовью, что сердце защемило. — Красота… Это вы правнукам? Она покачала головой: — Это нашим. Зареченским. Я ж в окошке сижу, всё вижу: у кого животик округлился. Как родится ребёночек, Любочка-почтальонша относит подарочек. Чтобы ножки новому человечку в тепле были. Я сидела и смотрела на её светлые глаза, и ком в горле стоял. Она не просто смотрела в окно — она несла свою тихую вахту. Она была ангелом-хранителем каждого нового жителя нашего Заречья. — А теперь силы оставили, — вздохнула она. — У Иринки, жены агронома, вот-вот срок. Я ей ещё не довязала… — Успеете, Мария Петровна. Я к вам каждый день ходить буду. И уколы, и обед, и в магазин. Я ходила каждое утро и каждый вечер. Она потихоньку ожила: порозовели щёки, в глазах появился свет. Снова взялась за спицы — довязывала голубые носочки. И однажды утром, подходя к её дому, я снова увидела в окошке белый платочек. Мой маяк был на месте. Она увидела меня, улыбнулась, помахала рукой. И я поняла: в Заречье снова всё в порядке. Жизнь продолжается. Вот ведь как бывает, милые мои. Мы все ищем великого смысла, громкой славы. А может, самое главное счастье — в паре тёплых носочков, связанных для ещё не знакомого тебе человечка? В том, чтобы просто сидеть у окна и дарить миру свою тихую, невидимую любовь.

— Всё! Я поняла! Я вам мешаю! Я плохая мать! Плохая свекровь! Больше не переступлю ваш порог! Женщина рыдала, Максим ее утешал, а вот Лена со злостью подумала, что недалеко и второй развод. Дело-то не его маме. Проблема в том, что Максим каждый раз видел ее слёзы, но почему-то не замечал последствий её поступков. Последней точкой стал крем. Инесса Васильевна позвонила сыну и сообщила, что у неё прорвало трубу. Вода заливает ванную, сантехник придёт только в понедельник, а жить негде. Лена не верила ни одному ее слову, но Максим ее уговорил потерпеть. Свекровь приехала в пятницу вечером. Поужинала, приняла ванную. Лена зашла после нее и оторопела. Дорогой крем для лица пуст. Второй — тоже. Увлажняющая сыворотка исчезла почти полностью. — Инесса Васильевна, вы брали мои крема? — Ой, да! А что такого? Я попробовала, —мило улыбнулась женщина, и глаза у нее заблестели как у кошки, полакомившейся без спроса сливками. — У него, кстати, очень приятный запах. — Вы использовали крем за восемь тысяч рублей?! Куда столько ушло? — Ну и что? Не съела же я его! Намазала лицо, пятки. Кстати, неплохой такой, кожа шелковая. Разве он дорогой? Лена смотрела на неё и понимала, что та врёт, как дышит. Свекровь обожала себя и прекрасно знала, как ухаживать за собой. И знала, что сколько стоит. — Вы вообще понимаете, что чужие вещи нельзя брать без разрешения?! — Да что ты орёшь?! Максим! Иди сюда, пожалуйста! Лена опять на меня кричит! Максим вошёл в ванную. — Что случилось? — Твоя мама израсходовала мои крема! — Лен, ну это же косметика… Она медленно повернулась к нему. — Что? — Я не говорю, что это правильно. Но давай без скандала. Я куплю тебе новый. Лена смотрела на мужа и чувствовала, как внутри закипает буря. Инесса Васильевна причитала, прикладывая абсолютно сухой платок к глазам: — Я не понимаю, за что она меня так ненавидит… Лена ничего не ответила. Ничего, повоюем. У нее созрел план. Через месяц Инесса Васильевна собралась на выходные к подруге. Лена спокойно, но без спроса взяла у мужа ключи от квартиры свекрови и поехала туда. Первым делом отправилась в ванную. М-да, незадача. Грязного белья нет. Ничего, и чистое пойдет. Белое бельё. Чёрные брюки. Цветные полотенца. Платья, свитера. Всё вместе. Да градусов побольше, чего жалеть-то. Теперь кухня. Почему бы и нет. Ободрать все обои и демонстративно плюхнуть три рулона новых. Самых дешёвых, но с яркими маками. И конечно же святая святых всех женщин — ванна. Ох, как много косметики. Ничего, долг платежом красен. Телефон зазвонил в воскресенье вечером. Лена как раз зашла в гостиную, когда все началось. Максим спокойно взял трубку: — Да, мам. Из динамика раздался громкий, визгливый крик Инессы Васильевны: — ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ С МОЕЙ КВАРТИРОЙ?! — Мам, что случилось? — Не притворяйся! Бельё испорчено! Кремы исчезли! Обои! Мои обои! Кто вам позволил?! Лена подошла к мужу и выразительно прижала ладонь к груди. — Ой, — прошептала она. — Что же теперь делать? Неужели я что-то неправильно постирала? Обои? У нее такая темная кухня. Крема? Не поняла что они дорогие, слепая. Я же хотела как лучше. Максим посмотрел на неё долгим изучающим взглядом. — Мама, Лена хотела как лучше. Как ты всегда. На том конце повисла тишина. Потом женщина осторожно спросила: — Что ты сказал? — Я говорю, что ты сама приезжала к нам так же. Стирала наши вещи, портила Ленину одежду. Ободрала коридор. Пользовалась её косметикой. И каждый раз говорила, что хотела как лучше. — Но это совсем другое! Я твоя мать! — А Лена моя жена. — Ты выбираешь её?! Максим протяжно застонал: — Хватит! Достало! Я не собираюсь выбирать между вами. Она моя жена и точка. Инесса Васильевна что-то закричала. Максим слушал несколько секунд. Потом сказал: — Я тебя люблю, мам. Но это не значит, что тебе всё позволено. И сбросил вызов. Лена смотрела на него во все глаза и понимала, что, может быть, второго развода не будет. Максим в конце концов научится ставить маму на место. Она ему в этом поможет.

— Полотенца у вас, конечно, несвежие. И на кухне все покрыто жиром. Ты бы хоть иногда тряпкой проходила. Ну да, что мне от тебя хотеть? Я же и так все видела с первого взгляда. Максим в это время притворялся мебелью. Наверное, надо было устраивать скандалы, но Лена для себя решила, что пока посмотрит, что будешь дальше. Поставить свекрови на место легко, ей больше была интересна реакция мужа. Но терпение не безгранично. Однажды она вернулась домой и обнаружила свекровь в ванной. Та хозяйничала у стиральной машины, напевая под нос. — О, Леночка! А я решила вам помочь! Лена в ужасе смотрела на верёвки, на которых было развешано сушиться белье. Белая блузка. Чёрные джинсы. Красное полотенце. Светлый свитер, который она берегла почти два года. Только все как из пятой точки. Серое, мятое, вытянутое. — Вы что сделали? — Помогла тебе, дорогая. Неужели не видно? — Вы смешали белое с цветным?! Инесса Васильевна ухмыльнулась с таким видом, что все стало моментально понятно: — Ой, ну что ты кричишь? Я же помочь хотела! — Помочь?! Вы хоть понимаете, что вы испортили все вещи? Вы дожили до такого возраста и не знаете, что белье не стирают кучей? — Не надо со мной разговаривать таким тоном! — А каким мне с вами разговаривать?! В этот момент в коридоре появился Максим. Инесса Васильевна мгновенно изменилась. Поджала губы, опустила голову, глаза наполнились слезами. — Максимушка, я ведь только помочь хотела… А Лена на меня кричит… Лена замерла. Вот оно что. Спектакль на минималках. Свекровь жертва, она сволочь. Сейчас ей предложат извиниться. За испорченную одежду, за то, что посмела возмутиться в собственной ванной. — Мам, ну зачем ты полезла без спроса? Ты же приехала свое только постирать, — спросил Максим. Лена даже обрадовалась, опешив от неожиданности. Но тут он добавил: — Лен, ну можно было поспокойнее сказать. Мама хотела как лучше. Лена от подобной наглости только скрипнула зубами: — Максим, скажи мне одну вещь. Твоя мама впервые в жизни стирает? Он нахмурился. — При чём здесь это? — При том, что взрослый человек прекрасно знает: белое с чёрным не стирают! Или ты считаешь, что я должна благодарить её за испорченные вещи? Инесса Васильевна всхлипнула громче, потом стала лить крокодильи слезы, причитая: — Я хотела как лучше! Всё, я больше никогда к вам не приеду! — Хорошо, — трясясь от злости и не скрывая радости, сказала Лена. — Можете прямо сейчас выметаться отсюда. Свекровь замолчала, раскрыв от удивления рот. Максим посмотрел на жену со злостью во взгляде: — Лена! — А что? Она сама сказала, что ее ноги здесь не будет. Я жду. Инесса Васильевна уехала в слезах, причитая и трясясь, как бездомная собака зимой. А вечером Максим долго объяснял Лене, что мама у него одна, что она не со зла и что вообще-то нужно быть терпимее к старшим. Через две недели Инесса Васильевна приехала снова. Лена вернулась с работы и обнаружила, что в коридоре стены ободраны почти до штукатурки. — Что здесь произошло? Свекровь ухмыльнулась, как гиена: — Ой, Леночка! Я решила обновить вам интерьер. Лена посмотрела на стену. Потом на рулоны. Потом снова на стену. — Вы ободрали мои обои? — Коридор у вас тёмный, я хотела посветлее сделать. Посмотри, какие миленькие! Она развернула край рулона. Мелкие ярко-розовые цветочки. Лена почувствовала, как у неё начинает дёргаться веко. — Кто вам разрешил трогать тут что-то? — Господи, да что ты всё время кричишь?! Максим, — завизжала свекровь. — Иди сюда! Твоя жена меня оскорбляет! Лена задохнулась от возмущения: — Да вы издеваетесь. Подошедший Максим оглядел стены и тяжело выдохнул. — Мам, ну зачем ты это сделала? Она резко повернулась к мужу. — Ты хочешь сказать, ты ничего не видел? Глухой и слепой? Напоминаю, это моя квартира! И я не понимаю, почему твоя мама считает, что может прийти без предупреждения и переделать всё по своему вкусу! — Да я же не со зла! — вскинулась Инесса Васильевна. — Я хотела как лучше! И тут же привычно закрыла лицо руками.

Пошёл я в поликлиникy зa cпрaвкой нa орyжие. Нyжно cреди прочего пройти пcихиaтрa. Зaхожy в кaбинет, вижy: бaбyля лет cемидеcяти, эдaкий божий одyвaнчик в белом чепце нaбекрень. Я yж и зaбыл, когдa в поcледний рaз в поликлинике докторa в чепчике видел, но не cyть. - Caдитеcь, - бyбнит бaбyля, cтрочa чего-то нa бyмaгaх. Caжycь. Клaдy нa cтол "бегyнок". Cижy. Молчим. (Пишет же человек). Я тихонечко резинкy жyю (Покyрил только что, нy и чтоб зaпaхa меньше...). Бaбyля не отрывaяcь от бyмaг cпрaшивaет: - A Вы знaете, что жевaть "жвaчкy" в приcyтcтвии женщины неприлично? Я извиняюcь, бормочy что-то про кyрение и желaние yменьшить зaпaх, вынимaю резинкy и зaпихивaю в cигaретнyю пaчкy. Бaбyля тaк же, не глядя нa меня, не отрывaяcь от бyмaг берёт мой бегyнок, чего-то пишет и комментирyет: - Легко поддaетcя чyжомy влиянию. Я, cлегкa обaлдевший: - Позвольте, но Вы же caми cкaзaли!... Бaбyля (еcтеcтвенно не поднимaя головы и продолжaя пиcaть): - Cклонен к aгреccии. Y меня дыхaние в зобy от возмyщение cпёрло, но внyтренний голоc гyндит: "молчи, дyрaк!". A он (голоc) не дyрaк. Cидим. Молчим. 3 минyты. 5 минyт. Бaбyля тaк же, не отрывaя взглядa от бyмaг: - Легко впaдaет в депреccию. Я нaчинaю cообрaжaть, что мне cейчac не то что cпрaвкy не полyчить, вообще зaберyт c мигaлкaми, зaтыкaюcь и решaю молчaть, хоть кaмни c небa. Cидим. Молчим. 3 минyты. 5 минyт. Где-то минyт через деcять бaбyля нaконец поднимaет головy и хитро-шкодливым взглядом cтaрyхи Шaпокляк окинyв меня выдaёт: - Лaдно, иди yж, охотник. 😜 Автор: И. Губерман. У психиатра.

ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК Зимой девяносто седьмого у Веры Петровны, моей соседки, кончились дрова. Женщина она была гордая, аккуратная — в сенях половички вытрясены, на окнах занавесочки накрахмалены. Только одиночество выедало её почище любой хвори. Сын Мишенька уехал в город лет пятнадцать назад, сначала писал, потом затих. А Вера всё ждала у окна — не появится ли на дороге. Соседи охали у колодца, качали головами, но расходились по своим тёплым избам. И вот однажды морозным утром слышу я: скрип-скрип. Гляжу — к Вериному двору Валерка идёт, тащит на верёвке ржавые санки с березовыми чурбаками. Про Валерку в Заречье кто только не судачил. Бывший лесник, работящий мужик, но десять лет назад, после гибели семьи, запил страшно. Ходил в засаленном ватнике, шапка набекрень, взгляд мутный. Люди его сторонились, бабы сумки к себе прижимали. А он подошёл к Вериной калитке, скинул дрова у крыльца, достал колун и начал рубить. Молча, только крякал тяжело. Вера потом прибежала ко мне: «Семёновна, страшно! Зачем ему это? Денег я ему не давала, а вдруг ночью придёт, добро вынесет? Пьяница ведь — у них совести нет». Я её обняла: «Не бойся, Вера. Чужого Валерка сроду не брал. Душа у него израненная, но не гнилая». Но она всё равно кошелёк под матрас прятала, засов на ночь задвигала. А Валерка стал приходить через день. Притащит санки, наколет, сложит поленницу. Дрова отменные, где добывал — Бог весть. По селу слухи поползли: «Привадишь беду в дом! Завтра с дружками заявится, последнее вытряхнут». Вера слушала, кивала, а сама места себе не находила. Но печка стала горячей, герань на окне ожила. Потом она начала выходить на крылечко — то снег сметёт, то просто постоит. А в крещенский мороз вынесла ему кружку чая и пирогов. Он опустил топор, посмотрел исподлобья — в глазах горе застыло, беспросветное. Выпил залпом, пироги за пазуху сунул, буркнул «Спаси Христос» и ушёл. Иногда он пропадал — запивал на три-четыре дня. Вера тогда сама не своя ходила, выглядывала на дорогу. А когда слышала знакомый скрип санок — выдыхала с облегчением. В феврале ударили лютые холода. Валерка пропал. На четвёртый день Вера прибежала ко мне: «Небось замёрз где-нибудь!» А я уже знала — мужики с пилорамы нашли его у леса, замёрзшего. Увезли в районную больницу. «Готовьтесь к худшему», — сказал врач. Вера молча села на табурет, потом встала и вышла в метель. А утром постучала в моё окно: «Когда ПАЗик до райцентра?» Я ахнула — она ж дальше кладбища не ездила. «К Валерке еду. Бульон сварила, носки взяла. Некому к нему, Семёновна. Совсем некому». Приехала в больницу. Зашла в палату — он лежит маленький, ссохшийся, руки поверх серого одеяла. Села на стул, достала термос. Он глаза открыл с трудом, посмотрел и вдруг заплакал: «Прости, Петровна… Я ж тебе дров-то не донёс… Санки в овраге бросил…» А она взяла его руку, гладит и плачет: «Дурак ты, Валерка. Выкарабкивайся давай. Весна скоро, огород копать будем. Ждать тебя буду». Он отвернулся к стене — плечи затряслись. Плакал человек, который много лет не знал слёз, потому что вдруг на краю оказался кому-то нужен. Валерка выкарабкался. Три недели между жизнью и смертью, но выжил. Пить бросил, как отрезало. Вера его выходила — то супом горячим, то просто рядом на крылечке молча посидит. Стали они как родные. Так он при ней и остался надёжным плечом, пока она три года назад тихо не ушла. А Валерка потом встретил добрую женщину с малышом, обвенчала их жизнь. Смотрю сейчас — нарадоваться не могу. Вот и думаю: что нас людьми делает? Не правильная жизнь и выбеленные воротнички, а умение вовремя протянуть кружку горячего чая тому, на ком все остальные крест поставили. Встречали ли вы таких Валерок?

ЖИЛИ КАК МОГЛИ Начало девяностых. Зарплаты на пилораме не платили, выдавали горбылем да обещаниями. В воздухе висела серая усталость — хоть топором руби. Работал у нас Петька. Мужик простой, руки золотые, а глаза — виноватые. Жена Нюра, ребятишки двое, каждый день как битва. И вот прибегает Нюра в медпункт, плачет: «Сил нет! Картошку едим, крыша течёт, сапожонки каши просят. Копила, думала детям обувь взять… А он у Михалыча старый „ИЖ“ купил! Всё, что с шабашки принёс, отдал. С ума сошёл!» Соседи судачили у колодца, посмеивались. Я мимо их двора иду, слышу — в сарае стук. Заглянула: Петька сидит перед мотоциклом, руки в мазуте, трёт деталь, как драгоценность. Шепчет: «Ничего, поскрипим». — Бог в помощь, Петр. Он вздрогнул: «Нюрка прислала?» — Нет, — села на чурбак. — Сильно нужна тебе эта техника? Он долго молчал, потом провёл пальцем по облупившейся краске. «У бати мой такой был. Он меня на бак сажал, лет пять мне было, и мы по полю летели. Ветер в лицо, мотор ревёт, батя сзади держит. Казалось — до солнца долетим. Как увидел этот мотоцикл — током прошибло. Мне починить его надо. Обязательно». Я поняла: не мотоцикл он чинил. Свою жизнь пытался по винтикам собрать. Когда вокруг всё рушится, когда ты мужик, а семью прокормить не можешь, нужно хоть что-то, что поддаётся рукам. Чтобы самому не сломаться. Месяц каждый вечер Петька — в сарай. Нюра сначала ругалась, потом перестала. Стала чай в кружке носить да хлеб с салом. Поставит на верстак, по плечу погладит — и уйдёт. И вот в субботу на всю улицу — кашель железный, чих, а потом ровный рокот! Из сарая сизый дым, ворота распахнулись, выезжает Петька. В телогрейке, лицо в копоти, а улыбка — мальчишеская, светлая. Он не ехал, он летел. Выбежала Нюра на крыльцо, улыбается сквозь слёзы. В тот же день под вечер возвращалась я из соседней Березовки. Дорога через лес, мимо кладбища. Смеркалось. Вижу — на обочине стоит Петькин мотоцикл. А самого нет. Душа заныла. Свернула на тропинку между могил. Сидит Петька на земле у отцовского креста. Лицо руками закрыл и замер. Грудь тяжело вздымается. Я опустилась рядом на скамеечку. Он вздрогнул, посмотрел красными глазами. — Заглох, Семёновна… Прямо тут заглох. Словно не пустил. — Ничего, железо и есть железо. А он замотал головой: «Не в мотоцикле дело. Я ведь ради бати его завел. Помнишь, как он меня впереди себя сажал? За спиной — батя, сильный, большой, с ним ничего не страшно. А сейчас — страшно. Семью кормить нечем, я мужик, а чувствую себя тряпкой. Батя говорил: „У тебя руки правильные, ты любую беду починишь“. А я жизнь свою починить не могу! Месяц ковырялся, думал — если заведу, значит, не всё потеряно. Ехал, а мне казалось — батя сзади сидит, за плечо держит. А он взял и заглох. Словно сказал: „Слабак ты“». Я положила руку ему на плечо. «Отец твой кремнем был. И ты в него. Мотоцикл не потому заглох, что ты слабак, а потому что привёз тебя туда, куда надо — к отцу. Ты сам себе доказывал, что не сломаешься. Завёл — значит, и жизнь заведёшь. Руки у тебя правда правильные». Петька вытер лицо рукавом, поднялся. Подошёл к кресту, погладил тёмное дерево: «Спасибо, батя. Я всё понял. Я справлюсь». Обратно шли вместе, он катил мотоцикл рядом. У калитки стояла Нюра, молча обняла его, прижалась щекой к грязной телогрейке. А он положил ей руку на голову. Вот как бывает, милые мои. Иногда, чтобы спасти семью, не деньги нужны, а старая ржавая железка в холодном сарае. И возможность побыть наедине с памятью.

Мать стаи В морозный день бабка Анна пошла за хворостом за овраг. На поваленном бревне лежала огромная волчица — худая до провалившихся боков. Под ней жались два крошечных щенка, третий лежал поодаль, уже почти неотличимый от ледяной коры. Волчица не рычала, не скалилась. В её глазах была только мольба истощённой матери. Анна бросилась домой, принесла дедов тулуп, тёплый бульон, хлеб и мясо. Она стала тайком кормить волчью семью. Для неё это было искуплением. Её покойный муж Иван когда-то убил волчицу, а слепых щенков оставил в сугробе. Анна тогда кричала на него, но было поздно. Много лет ей снился писк замерзающих детёнышей. Позже, разбирая сундук, она нашла Иванову тетрадь. Оказалось, он вернулся в лес и выходил одного выжившего волчонка, тайком носил ему мясо. «Если этот волк вырастет, — писал Иван, — может, однажды кто-то из них вспомнит не ружьё, а руку». Весной тайну раскрыл охотник Фёдор Климов. Когда ему было десять, отец ушёл в лес и не вернулся. Фёдор вырос с мыслью, что волки убили отца. Он пригрозил Анне: «Это мой капкан и моя добыча». На следующий день один волчонок исчез. Анна увидела у Фёдора мешок с тихим скулёжом. Ночью Серая (так Анна звала волчицу) пришла к её порогу с одним щенком. Они ушли в лес. Там были разложены капканы. Один щенок был мёртв, второй застрял между корней. Анна стала его вытаскивать. За спиной щёлкнул курок. Фёдор стоял с ружьём. Анна встала между ним и Серой. Волчица прыгнула первой. Выстрел грохнул, она упала, но Фёдор отшатнулся и наступил в собственный капкан. Анна разжала железо и помогла ему. Позже в архиве нашли документы: отца Фёдора убили браконьеры. Полвека войны с теми, кто был ни при чём. Фёдор принёс мешок капканов к Анниному забору. Серая выжила, а весной ушла в лес. Летом в деревне случился пожар. Серая выла на опушке так протяжно, что люди проснулись и успели вынести из горящего дома женщину с ребёнком. С тех пор даже самые упрямые перестали креститься при волчьем вое. Через год Анна слегла. Однажды ночью она увидела за окном Серую, а рядом взрослого волка — того самого спасённого щенка. За ними в темноте стояла вся стая. Утром Анна не проснулась. На похоронах из леса донёсся долгий печальный вой. Годы спустя дом бабки Анны хотели снести. Когда приехал трактор, на опушке появились шесть волков. Они стояли полукругом и молча смотрели на дом. Тракторист развернулся и уехал. Так повторялось несколько раз. Дом оставили в покое. Он стоит до сих пор, покосившийся, но не мёртвый. Зимой от крыльца к рябине, где похоронены Анна и маленький волчонок, ведут волчьи следы. Для людей она была одинокой старухой, а для волков навсегда осталась матерью стаи.

Знаете, я обожаю своё поколение. Mы застали пластинки и бобины, перекручивали на карандаше кассеты и сидели под стационарным телефоном в ожидании звонка; ещё помним дискеты и диафильмы, но наравне с сегодняшними тинейджерами свободно осваиваем все новинки техники. Мы ещё любим Bысоцкого и Mагомаева, но и не впадаем в эпилепсию от современных ритмов. Более того, у нас и здесь нашлись «любимчики». Мы точно знаем, что в этом мире больше никогда не будет таких как Майкл Джексон, Queen и Led Zeppelin, и никому до сих пор так и не удалось заменить нам утраченных Белоусова, Tалькова и Цоя. Это мы в детстве часами выглаживали колючую советскую школьную форму и красный галстук, а сегодня также трепетно заботимся о замшевой обуви. Hам никогда не понять, как на улице может быть скучно, ведь каждый из нас может сходу насчитать сотни забав «без ничего», десяток игр с мячом, штук семь развлечений с обычной палкой и консервной банкой, не говоря уж о наличии мелков и прочего «богатства». Это мы разговариваем цитатами из книг, мультфильмов и кино, а в глубине души сочувственно смотрим на тех, кто спрашивает: «А откуда это?».. Это для нас работала целая индустрия детских киностудий, и лучшие актёры изощрялись в умении петь, танцевать и изображать наших любимых героев – лишь бы мы росли нормальными людьми! Mы ещё умеем дружить и не прощаем предательства. Мы ещё помним, что любить человека – отнюдь не синоним слова «спать» с ним. Мы пережили развал страны, 90-е, парочку мировых кризисов и несколько воин (особенно внутренних). До нас, наконец, дошло, что наши родители делали для нас всё, что могли. Даже если не делали ничего. Mы теперь уже точно осознали, что «круто» – это не клубы каждые выходные, не градусы в стакане, а здоровый цвет лица, крепкий сон и дорогие люди рядом. Мы вручную рисовали «поля» в тетрадях, дрались исключительно «до первой крови» и уже многих похоронили. Мы – самое закаленное и, не в обиду другим, самое прогрессивное поколение. Hам повезло родиться ещё до того, как у детей отобрали свободу и право выбора. Мы привыкли никого не слушать, ни на кого не надеяться и ни от кого ничего не ждать. Мы, дети 60-80-х, всё привыкли делать сами – потому что лучше нас никто не сделает... © Галина Ляшевская.

Людям, уставшим от бешеной гонки в мегаполисах, необходимо заземление. Им нужен запах костра, стрекотание кузнечиков на закате, обжигающая свежесть родника, звенящая ночная тишина. Можно сколько угодно успокаивать себя тем, что город даёт уникальные возможности, но тело не обманешь. Проживание в бетонных коробках точно не способствует долголетию. Еда из супермакетов не лучший подарок для организма, а ежедневный стресс в пробках вряд ли улучшает нервную систему. Чем старше я становлюсь, тем отчётливее приходит понимание, что ресурсов организма становится всё меньше. Сколько же бестолковых действий было совершено мной в то время, когда энергия била ключом. Когда спать можно было по 4 часа, когда питаться можно было как попало. Отчётливое понимание того, что нужно иметь своё место на земле приходит лишь с возрастом. Тогда, когда сил становится меньше. Не нужно ждать четвёртого или пятого десятка, чтобы начать наконец строить свой дом, сажать своё дерево. Не нужно ждать уже наступившей усталости от бешеной гонки в мегаполисе. Начните прямо сейчас. Сейчас, когда энергия ещё бьёт ключом и когда любые преграды преодолимы.

— Даме за сорок, кавалер замуж зовет, а она отказала. Лучше одной, чем бесплатной прислугой на старости лет стать. — Ну что ты одна да одна, Кать? Человек не должен быть один, а женщина всегда при мужике должна быть. А то одиночество — оно страшное! — вытаращила глаза сестра Маша, не замечая сарказма. — Это когда выть хочется и воды подать некому. Детки твои вон где! — Где? — не успокаивалась Катя. — В Караганде! — отрезала Маша. — Тебе бы всё ерничать, а я переживаю. Давай познакомлю с соседом? Мужик хороший, а то кто-то не растеряется и быстренько приберет... Катя была в разводе уже десять лет. Костик, ее благоверный, ровно десять лет назад сходил налево. Один раз, но основательно. Катя указала супругу сначала на дверь спальни, а потом и на дверь квартиры. Ни заверения «один раз можно», ни кулак в грудь, ни скупые мужские слезы не помогли. Развод состоялся. С жильем муж поступил по-джентльменски, оставив квартиру бывшей жене и детям-подросткам. Но те выросли и разлетелись: сын в Питере, дочь замужем за границей. Катя осталась одна в приличной двушке в центре. Одиночество ее не смущало. Она сделала ремонт, много читала, плавала, ходила на йогу, путешествовала, встречалась с подругами. Жила в свое удовольствие, пока сестра Маша не решила устроить ее судьбу. — Ну послушай, Кать. Мужик хороший, нестарый, шестьдесят один год. Дом огромный, хозяйство обалденное: корова, козы, свиньи, куры — всё есть! А он симпатичный, балагур и образованный. Давай познакомлю? — ныла сестра, пока Катя не сдалась: — Ладно, знакомь. Но я ничего не обещаю. Маша быстро организовала встречу. Кавалер оказался очень даже ничего: статный, мускулистый, одет добротно, руки рабочие, но чистые, выбрит, коротко подстрижен, говорит негромко, но веско, шутник. Имя надежное — Иван. За первой встречей потянулась вторая, третья. Катя стала приглядываться и подумывать: может, сестра права, нужна родная душа? Иван настойчиво намекал на союз: «Взрослые мы, давай переезжай ко мне, и дело с концом». Поехала Катя в деревню погостить. А там хозяйство — глазом не охватить. Коровы, свиньи, теплиц видимо-невидимо, работники-азиаты. У Ивана продажи не заканчиваются, только и делает, что отвечает на звонки. Неуютно стало Кате, будто она часть бизнеса. А он говорит: «Видишь, сколько дел. Хозяйка нужна, чтобы помогать. Работники — хорошо, но хочешь сделать хорошо — сделай сам. Ты жена будешь, уж своего не упустишь. И руки женские нужны: корову доить, яйца собирать. Весна на носу, сажать надо». Вернулась Катя домой и призадумалась. А надо ли ей это всё? У нее прекрасная квартира, прибыльная работа, небольшая дача, где она сажает то, что хочет, а хочет — валяется на шезлонге. Машина есть. Зачем горбатиться на огороде, чистить свиней, кормить кур ни свет ни заря, а еще успевать готовить, стирать и следить за огромным домом? Доход от бизнеса хороший, но она и так неплохо живет. На пенсии ей хватит. Вечером Катя позвонила сестре: «Машунь, не обижайся, но я откажусь. Он не просто жену ищет, а рабочую силу на законных основаниях. Я останусь в своем одиночестве. А на старости, насчет стакана воды... так не всем и пить-то хочется». Долго сокрушалась Маша, но под угрозой Кати прекратить общение смирилась и пообещала больше женихов не искать. Катя написала Ивану, что встреч больше не нужно. Он обрывал телефон дня три, потом затих — понял, что не ко двору. А Катя проснулась в воскресенье в восемь утра, сделала зарядку, выпила кофе с бутербродом и подумала: надо съездить к сыну в Питер, пригласить дочь на день рождения, купить сумочку к синему пальто и записаться к педикюрше. И еще она подумала, что иногда быть немного эгоисткой очень полезно. Здоровый женский эгоизм...