Публикации канала «Семейные ценности»

С 1 сентября 2026 года владельцы личных подсобных хозяйств обязаны ставить домашнюю птицу на учёт в системе «Хорриот», если её больше 10 кур. Маркировка групповая: номер присваивается всей группе, табличка вешается на помещение. Ну всё, друзья. Эпоха свободы кур закончилась. Теперь даже несушка не имеет права просто так по двору погулять — она должна быть учтена, пронумерована и внесена в систему «Хорриот». Если у тебя больше 10 кур — групповое маркирование обязательно. Табличка на курятнике, номер группы, отчётность… А если очень хочется, можно каждой курице чип поставить. По желанию. Видимо, чтобы по GPS отслеживать, кто из них раньше всех к кормушке прибегает. У меня стойкое ощущение, что законодатели смотрят фильм «Тупой и ещё тупее», а потом по мотивам придумывают законы. В стране полно реальных проблем — цены на бензин, инфраструктура, дороги, медицина. Но вместо того, чтобы заниматься этим, власть берётся за… учёт кур. Причём не на птицефабриках, где сотни тысяч голов и есть смысл в системе контроля, а в частных подворьях, где у человека 12 кур-несушек. Ну, молодцы, что! То куриный грипп, то свиной!!! И пострадали люди, у которого один-два поросёнка. А вот свинокомплексы с тысячами голов спокойно работали. Странновато, не правда ли? И вот теперь регистрация домашней птицы. И пока мы занимаемся учётом кур, бензин дорожает, а деревни пустеют! Николай Скрипкин

— Привет, Галя, — выдавила я. После всего, что было, бывшая свекровь заговорила со мной первой... — Верочка. Здравствуй. Стеклянная банка с каперсами выскользнула из моих пальцев. Звонко ударилась о металлическую полку. Чудом не разбилась. Я медленно обернулась. Дыхание перехватило. Горло сдавил спазм. Передо мной стояла Галина Петровна. Бывшая свекровь. Человек, чье лицо я мечтала забыть последние четыре года. Она смотрела прямо на меня. Первая. Поздоровалась. После всего. — Привет, Галя, — выдавила я. Я специально назвала ее по имени. Без отчества. Она вздрогнула. Пальцы сжали ручку продуктовой корзинки. Костяшки побелели. В корзинке лежала самая дешевая лапша по акции. Помятая пачка чая. Одинокий пожухлый лимон. А ведь когда-то эта женщина покупала только фермерскую телятину. — Как ты, Верочка? — голос свекрови дрожал. Заискивающе. Сладко. Меня затошнило. В голове мгновенно вспыхнул март две тысячи двадцать второго года. Четыре черных мусорных мешка на грязной лестничной клетке. В них — мои вещи. Искореженные вешалки. Пальто, в которое Галина Петровна лично вытерла ноги. — Прекрасно, — я выпрямила спину. — Спешу. Пропусти. Я шагнула к кассе. Тележка скрипнула по плитке. — Постой! — Галина бросилась наперерез. Она преградила мне путь. Худая. Осунувшаяся. На ней было старое драповое пальто в катышках. Волосы отросли, обнажив седые корни. Куда делась властная хозяйка жизни? Куда исчезла женщина, кричавшая на весь подъезд, что я бесплодная нищенка? — Верка, ну пожалуйста, — она схватила меня за рукав кашемирового свитера. Я брезгливо сбросила ее руку. — Не трогай. — Нам поговорить надо. О Гошке. Игорь. Мой бывший муж. Игорек, который тайком взял кредит на восемьсот пятьдесят тысяч рублей. Купил своей новой беременной малолетке машину. А поручителем подсунул меня. Подделал подпись. Я выплатила банку триста двадцать тысяч, прежде чем суд признал бумаги фальшивкой. Три года судов. Три года ада. — Мне не о чем говорить ни о твоем Игоре, ни с тобой, — я обошла ее корзинку. — Он умирает, Вера! Крик разнесся по всему супермаркету. Люди у касс обернулись. Кассирша замерла с пикающим сканером в руке. Я остановилась. Сердце ударилось о ребра. Галина Петровна стояла посреди прохода и плакала. Некрасиво. Кривя рот. Слезы текли по глубоким морщинам, размазывая дешевую тушь. — Пошли на улицу. Живо. Мы сидели на холодной деревянной скамейке у торгового центра. Ноябрьский ветер пробирал до костей. Я плотнее запахнула шарф. Две тысячи двадцать шестой год оказался суровым на заморозки. Галина Петровна шмыгала носом. — Настя его бросила, — начала она без вступлений. Настя. Та самая двадцатилетняя девчонка. С накачанными губами. Ради которой Игорь вышвырнул меня из ипотечной двушки. Квартиру мы платили вместе долгих четырнадцать лет брака. А потом выяснилось, что оформлена она на свекровь. — Какая жалость, — сухо ответила я. — Кредитный джип она, конечно, забрала? — Забрала, — кивнула Галка. — Все вывезла. До последней вилки. — Ближе к делу. У меня нет времени. Я посмотрела на часы. До встречи с юристом оставался час. Мой бизнес шел в гору. Я давно закрыла все гештальты. И долги. — Гошка в больнице. Инсульт. Обширный, — она комкала в руках дешевый бумажный платок. — Правая сторона парализована. Не говорит. Мычит только. Внутри шевельнулось странное чувство. Не злорадство. Пустота. — И? — Ему нужна реабилитация. Платная клиника. Двести тысяч в месяц. У меня пенсия двадцать четыре. Я продала все, Верочка. Кольца, серьги. Даже телевизор плазменный...

Маме было 68, когда я её увидела впервые. Она последнего сына родила в 47 лет. Позднее дитя. Я за последнего и вышла…Деревенские женщины отцветают рано.И как-то враз. Вчера еще была кровь с молоком, яркой, густобровой — и вот седая и жизнью гнутая. Удивительного в этом ничего нет. Чем жизнь труднее, тем больше следов на лице. Помню нашла фотографию молодой свекрови и обомлела — редкая красавица. А вот узнала я её уже согбенной бабулей в вечно выцветшем платке. Сухонькая до прозрачности, смуглая до черноты. Какая уж там красота. Но когда при мне произносят «русская женщина» я вижу свою свекровь. И была в ней какая-то тайна. Тайна уже в том, что знойную, смуглую красоту унаследовал только один сын из семи детей. А в остальных детях, внучках и внуках кипит кровь не знакомого мне свекра. Синеглазы, бледнолицы и волосы отливают заметной рыжиной. Работящие, сильные, жесткие они мало отличались тягой к учебе или знаниям. Их мир был да и есть очерчен кругом деревни, будто за её границами ничего более нет. Нет-нет, они конечно читали и телевизор смотрели, но как-то уж очень выборочно. Только то, что может пригодиться. Они и гордились тем, что всегда работали руками. Что этим рукам была подвластна тяжелая техника и лопата, что эти руки могли выдоить сотню коров. Рабочая семья с тем замечательным чувством гордости за свою «рабочесть», что практически и не встретишь нынче. Но вот мама удивляла тем, что в редкие минуты отдыха у неё в руках всегда была книга. Чаще всего эти минуты выпадли на перекус. И книга стояла, прислоненная к заварнику или банке с молоком. Мама ела и читала. Такая вот совсем интеллигентная вредная привычка — есть за чтением. Книги мама приносила из библиотеки в сетке с ячейками, знаете такой — авоське. И они странно смотрелись там, как-то нелепо, неправильно что ли… Книги Распутина, Астафьева, Белова, Шолохова, Шукшина, Васильева. Однажды я видела, как она вытирает слезы концом платка, сидя над книгой Васильева «Не стреляйте в белых лебедей». Я тоже когда-то над ней ревела. О чем тут же и сообщила. Свекровь отреагировала странно, она убрала книгу и засуетилась. Застыдилась? Чего? Книги? Почему? Ведь она их любила. Я помню, как обрадовалась она моему непрактичному приданому — ящикам с книгами. Как перебирала их, сметала пыль с корешков, как заставила сына сделать полки. Еще меня всегда удивляла грамотная, чистая её речь-да с массой поговорок и присказок, напевностью сибирского говора, но без жаргонизмов и матов, и без грубых нарушений орфоэпической нормы. Причем, иногда вопреки привычно-деревенскому произношению. Если для всех были «шофера и директора», то мама произносила четко «шоферы, директоры». Удивляли и её движения — без суеты, неторопливые, полные какого-то непостижимого внутреннего достоинства… И еще то, как она отзывалась о муже — с уважением, но будто бы с отчуждением, что ли… Вот он был откровенно некрасив. Коренастый, невысокий, с чертами лица крупными, но такими, будто бы их нарочно собрали на маленьком личике. Непропорциональный нос, крупные губы, глаза под низкими бровями. Я видела его лишь на фото. И почему-то это лицо произвело скорее отталкивающее впечатление. Мама звала его по имени отчеству. Всегда. Как-то обмолвилась, что он был её старше на 16 лет. И все…тайна. Которую я так до конца и не открыла. Мама ни в какую не желала рассказывать о себе. Немножко приоткрылась завеса, когда на похороны мамы приехал её младший брат. Он жил в городе, работал горным инженером. И это от дяди Игоря я узнала, что их отец был военным или служил в НКВД, но был репрессирован. В пользу НКВД говорит и то, что мама часто упоминала о каком-то проклятии или грехе, что на ней лежит. Именно поэтому, у её сыновей не было мальчиков. И последнюю страшную болезнь — рак, она воспринимала, как искупление грехов, убеждая меня, что когда её не станет у нас будут дети. И обязательно мальчики. Так и вышло. Но я отвлеклась в своих предположениях. О том, что известно.

Кто еще так бегает в ближайший магазин?😊

Оле пошёл седьмой год. Она заметила, что с родителями происходит что-то странное. Они перестали смеяться, папа не целовал маму, а она не прижималась к нему, встречая с аэродрома, и не смотрела на него с улыбкой. Раньше Оленька гордилась, когда отец гулял с ней в военной форме – длинной серой шинели с тремя большими звёздами на каждом погоне. – Лёлька! Нас мамуля дома ждёт, быстро побежали! – обычно говорил он, высоко подбрасывая дочурку. А сейчас он стал возвращаться домой поздно или вообще... утром, только чтобы переодеть рубашку и побриться, а дочке говорил: – «У меня были ночные полёты». Оля не понимала, что с ними произошло. Они не ходили уже втроём, взявшись за руки, и Оля не висла на них. Тогда родителям это нравилось. Зимой они играли в снежки, валялись в снегу, катались на санях с горок, лепили снеговика, наряжали вместе ёлку. А летом ходили в парк качаться на качелях, крутиться на каруселях. В выходные ездили купаться на речку, папа всегда брал дочурку с женой на рыбалку. Они оставались в палатке на ночёвку, и Оля спала, как убитая. Утром они с мамой разжигали костёр и кипятили чай, папа приходил завтракать, обнимал дочурку и щекотал её мордашку усами. Она чувствовала, как сильно он её любит, и как она любит своего папку – от этой любви её маленькое сердечко билось быстрее. Сейчас этого не происходило. На редких прогулках (вместе с папой) Оля шла впереди с мамой Ирой – она была красивая, и на неё часто оборачивались мужчины. Отец шёл молча, в нескольких шагах от них, и курил. Или брал дочку на руки, а мать шла в сторонке, но тоже молчала. Наступила настоящая зима. Подмерзли лужи и грязь, пошел густой снег и завалил сухие желтые листья. Намело большие сугробы, ударил мороз, и повсюду вечерами зажглись гирлянды наряженных ёлок. Скоро должен был наступить Новый год. Оле очень хотелось спросить, что случилось, из-за чего родители поссорились... Может из-за неё? Но никак не могла решиться. И... не успела. Однажды она увидела, как мама плачет, когда папа в воскресенье ушёл с чемоданом, как будто уехал в командировку. Больше домой он не вернулся. Оле тоже захотелось плакать и она прижалась к маме. Ещё недавно, уходя на работу, папа крепко прижимал дочку и целовал её щёчки. – Как я люблю тебя, Лёлечка! – говорил ласково он. Она вспомнила это и горько заплакала. *** Кончался декабрь. Мама, забиравшая дочку из садика, выглядела взволнованной. Помогая ей одевать комбинезон, она говорила и говорила одно и тоже, что папа улетел в командировку надолго, что его перевели на Север, а Оле там не климат. Не давала дочери вставить ни слова. У неё опять текли слёзы. – Мы больше не будем жить все вместе, но ты не расстраивайся. Всё будет хорошо. – сказала мать. – Мне не надо такое «хорошо»! – закричала девочка, топая ножками – Я хочу своего папу! И пусть там не климат! Я буду закаляться, как папа учил. Отвези меня к нему прямо сейчас же! Ирина потащила девочку к машине, и дочке казалось, что рука её сейчас оторвётся. Оля ревела и билась в истерике, а в голове молоточки выстукивали: «Как жить без папы? Не может без него быть хорошо»! Без отца в доме стало пусто. В шкафу освободилось место, которое раньше занимали его кители, и среди обуви не стояли папины офицерские сапоги и ботинки. Вечерами к маме приходили подруги, а Лёлька играла одна в куклы. Папа научил рано дочку читать, и она читала всё подряд... сказки и взрослые книги. Когда прочла «Маленького принца», половину не поняла, но ей было так грустно, что она заплакала. Подруги приходили к маме с вином, а когда уходили, дочка слышала, как та рыдала в подушку. Однажды Оля проснулась и почувствовала аромат отцовских сигарет. – Папка!!! – закричала она, выскочив из своей комнаты – Я знала, я знала, что ты вернёшься! Я написала Деду Морозу, и он выполнил мою просьбу! Отец схватил дочку, прижал к груди и целовал её щечки, лобик, подбородок, ушки. – Родная моя! Как ты выросла! Я по тебе соскучился! Вот... прилетел в командировку.

На выходные Алла, как всегда, приехала к матери. Матери 78 лет, она давно живёт одна.За два дня дочь успевает сделать в доме уборку, перестирать бельё. Машинки - автомата, как и воды в доме нет. Летом ещё и огород. - Переезжала бы ко мне, всё полегче будет, никакого отдыха тебе бедной нет, - говорила ей мать. - Мама, у меня там работа, дочь, внучки, - вздыхая, отвечает ей Алла. - Степан вернулся. Доски с окон в доме оторвал. Лет пять, однако, дом пустовал после смерти Василисы. Говорит, что помотался по белому свету, здесь хочет век доживать. Про тебя спрашивал, придёт, наверное, повидаться, - сообщила новость мать.Степан, Стёпка...он был её школьной любовью. Она его любила, а он на неё внимания не обращал. В выпускном классе Алла решилась на отчаянный поступок, утопила ведро в колодце и побежала к Стёпке, просить,чтобы достал, а не то влетит от матери. Стёпка взял шест и пошёл. Он полчаса возился около обледеневшего колодца, но ведро достал. - Думаешь поверье сработает? - засмеялся он на прощание. "Для кого ведро достать - тому суженым стать", такое поверье было среди деревенских девчонок.Прав оказался Стёпка. Не сработало поверье. Он уехал в город. Закончил институт, много раз переезжал с места на место, почти всю страну исколесил. Женился и разводился... и вот вернулся. Алла после школы поступила в экономический техникум в городе, недалеко от родной деревни. Работает до сих пор бухгалтером. Вышла замуж. Родилась единственная дочь Вероника. Восемь лет тому назад Алла овдовела. Степан пришёл вечером. Изменился, конечно, постарел, поседел. - А ты всё такая же красавица, - сказал он, и обнял Аллу. - Надо же, ты и врать научился. Мне, как и тебе, хорошо за пятьдесят, изменилась и постарела, как все,- перебила его Алла. Потом они сидели в беседке. Выпили понемногу домашней рябиновой наливочки за встречу, и разговаривали, разговаривали... Степан рассказал, что с жёнами, а их у него было две, расходился по хорошему. Ни одну не обидел. Каждой жене оставил квартиру и всё вместе нажитое имущество.Есть взрослый сын от первой жены. Он, вместе с матерью уехал на ПМЖ в Германию. Жена была из поволжских немцев, сосланных перед войной в Сибирь.Вторая жена сама подала на развод, влюбилась в другого, помоложе. Степан её удерживать не стал. Детей у них не было.Степан уже на пенсии по северному стажу и вредному производству. Планирует сколотить бригаду из местных мужиков и заняться строительством домов, дач, бань, приусадебных построек и ремонтом. Спрос есть, первоначальный капитал тоже имеется. - Что это я всё о себе? Ты как? Слышал, что одна осталась, - допытывался Степан. И Алла неожиданно для себя рассказала ему всё. Видимо, настал такой момент, ей необходимо было выговориться, а может и наливочка подействовала. - Не одна я, Стёпа. Семья у меня большая. Я в этой семье, можно сказать, прислугой живу, - начала свой рассказ Алла. - Доченька после школы учиться не захотела, сразу замуж вышла. Зятя к нам привела. Квартира трёхкомнатная, места хватит всем. Родила внучку Дашеньку. И как-то так получилось, что все домашние дела оказались моей святой обязанностью. У дочери депрессия и маленький ребёнок. Муж мой ( золотой был человек) жалел меня, помогал. Никогда не жаловался на здоровье, а однажды утром не проснулся. Для меня это был удар! Только горевать некогда. Я работала и тянула на себе дом. Расходы, опять же, увеличились. Зять немного получает. Все свои деньги вкладываю в общий семейный бюджет. Была надежда, что внучка подрастёт, дочь отдаст её в садик и выйдет на работу, всё мне полегче будет, но... Внучке было четыре года, и дочь родила вторую внучку Машеньку.

Вот это доктор! Вот это клиника! Везде бы так и детки бы не боялись стоматологов🙂

— Кто разрешил остричь и перекрасить ребёнка?! — Люда ворвалась в салон и потребовала вернуть каждую прядьКогда мастер назвала сумму, Альбина Ивановна даже переспросила. Она провела в кресле три часа: обновила цвет, сделала маску, ламинирование и дорогой уход, на который прежде всегда жалела денег. Всё это должно было быть бесплатным.— Мы же договорились, — сказала она, не притрагиваясь к кошельку.Парикмахер убрала расчёску.— Договорённость была про волосы вашей внучки. Их мать забрала. Значит, оплачиваете услуги вы.— Людмила была здесь?— Ещё как была.Альбина Ивановна почувствовала не стыд, а привычную злость на невестку. Ей казалось, Люда снова отняла то, что по праву принадлежало матери Славы. Даже теперь, когда речь шла о золотистых локонах одиннадцатилетней Нади.Невестку Альбина невзлюбила почти сразу. Люда была ухоженной, уверенной и умела без крика говорить «нет». Если Слава помогал матери на даче до изнеможения, жена в следующий раз находила ему дела дома. Альбина называла это коротким поводком и жаловалась соседкам, что сын исчез после свадьбы.Особенно её раздражали волосы Люды — густые, светлые, заметные. Сама Альбина всю жизнь носила короткое сероватое каре. В школе её дразнили мышью, позже она привыкла говорить, что красота — пустая трата денег. При этом могла часами обсуждать невесткин фен, салон и укладку.— Начешет гриву и идёт, чтобы все смотрели, — говорила она подруге.Та осторожно замечала, что Славе, вероятно, нравится красивая жена. Но Альбина слышала в этом только подтверждение собственной обиды.Когда родилась Надя, бабушка надеялась увидеть в ней сына: русые неприметные волосы, серые глаза. Девочка оказалась копией матери, ещё и с золотыми кудрями. Все в роддоме восхищались, а Альбина смотрела на младенца и не находила ничего своего.Особой близости с внучкой не возникло. Бабушка брала её изредка, включала мультфильмы и занималась делами. Но когда Надя подросла и начала спорить с матерью, отношения изменились. Девочка жаловалась, что Люда заставляет делать уроки, ограничивает телефон и не отпускает к подружке. Альбина охотно соглашалась: мать слишком строгая, ребёнку нужен отдых.— Можно сегодня домашнее задание не делать?— Конечно. Жизнь не из одних уроков состоит.Вечером Слава забрал довольную дочь. Задания пришлось выполнять до полуночи. На следующий день Надя была сонной, Люда опоздала на работу, а бабушка получила звание единственного понимающего взрослого.Надя стала приходить чаще. Чем сильнее она ругалась с матерью, тем больше Альбина подливала масла в огонь. Постепенно девочка начала хамить, забрасывать комнату и учиться спустя рукава. Люда долго не понимала, откуда в дочери столько презрения к её правилам.В одиннадцать лет Надя влюбилась в новенького Игната. Возле школы она увидела его со старшей девочкой в чёрной одежде, с короткими чёрными волосами. В тот же вечер потребовала у матери разрешения перекраситься и постричься.— У тебя редкий природный цвет, — ответила Люда. — Поговорим об этом через несколько лет.— Ты всегда всё запрещаешь!— Я отвечаю за твоё здоровье и решения, последствия которых ты пока не можешь оценить.Надя хлопнула дверью и позвонила бабушке. Альбина услышала не подростковую прихоть, а возможность доказать, что она добрее невестки. На следующий день встретила внучку после школы и повела к своему мастеру.Парикмахер сначала отказалась.— Без родителей ребёнка красить нельзя. И волосы жалко — посмотрите, какая длина.— Я бабушка. Родители на работе, мне разрешили, — соврала Альбина.Надя уверяла, что мама знает. Когда мастер снова засомневалась, Альбина предложила сделку: длинные неокрашенные волосы можно продать для изготовления парика, а стоимость зачесть в её будущие процедуры. Редкая золотая коса оказалась ценным товаром. Сомнения мастера уступили выгоде.Надю постригли почти под мальчика и окрасили в чёрный. В зеркале девочка сначала увидела взрослую роковую красавицу, какой хотела казаться. Но на улице новый образ показался резким, кожа — слишком бледной...

Малышам 35+ посвящается🙂

-Вот и вали к своей мачехе! – кричала мама. – Раз она тебе хорошая, а я плохая. Давай, вали, вещички помочь собрать?Юля всего-навсего сказала, что маме стоит покрасить волосы: из-за седины они смотрелись неухоженными, отчего мама казалась старше, чем была на самом деле. Сама же жаловалась вчера по телефону тёте Люде, что мужчины не обращают на неё внимание!-Смотрят словно сквозь стекло, – злилась мама. – Будто меня совсем не существует!Юле было пятнадцать, но и она знала, что мужчины любят глазами. Она мазала прыщи специальными кремами, копила карманные деньги на специальные шампуни от перхоти, от которой никак не могла избавиться, по вечерам делала упражнения по Джанет Джексон, чтобы летом можно было носить открытые топы, демонстрируя идеальный пресс. Мама не делала ничего, чтобы казаться красивее, а потом жаловалась.-Где я деньги на парикмахерскую найду? – взвилась мама. – У кого выпускной в этом году – у меня или у тебя? А в том году у Игоря с Семёном, я что, рисую эти деньги? Папаша ваш что-то не торопится помогать!Вот тогда Юля и сказала, что Вика красит волосы сама и не ходит в парикмахерские. Зря она это сделала, мама терпеть не могла, когда упоминали папину новую жену, хотя ничего плохого маме она не сделала: Юля хорошо помнила, что папа познакомился с Викой через год после того, как они с мамой развелись.Юля часто ссорилась с мамой из-за Вики: если братья без особой радости навещали новую семью отца, то Юля бывала там часто и с удовольствием водилась с маленькой Дашей.-Я сказала – вали! – не успокаивалась мама.Лицо её было красным, губы дрожали.-Пусть она тебе деньги на билет даёт, – с нескрываемым злорадством добавила мама.В груди у Юли ухнуло.

Письмо Недавно разбирал старый шкаф и нашёл письмо. Обычный конверт, пожелтевший по краям. На нём моё имя. Почерк отца. Я сначала хотел положить обратно. Потом сел на пол и открыл. Письмо было коротким. Всего один лист. И я прочитал его впервые за двадцать семь лет. Мне было двадцать два. Я тогда уезжал в другой город. Не насовсем, как мне казалось. Просто на работу. Но для родителей это было почти как эмиграция. Отец проводил меня до вокзала. Нёс мою сумку. Мама плакала и всё время поправляла мне воротник. Отец почти не говорил. Перед самым отправлением он сказал: — Если что — звони. Я ответил: — Конечно. Поезд тронулся. Я смотрел в окно и видел, как они уменьшаются на платформе. Мама махала рукой. Отец стоял рядом. Не махал. Просто смотрел. Через неделю я позвонил домой. Сказал, что всё нормально. Работа нормальная. Комната нормальная. Люди нормальные. Отец спросил: — Деньги есть? Я сказал: — Есть. Хотя денег почти не было. Он помолчал. — Если закончились — скажи. — Пап, у меня всё нормально. — Я понял. На этом разговор закончился. Мне тогда казалось, что он вообще не умеет разговаривать со мной. Потом пошли годы. Работа. Женитьба. Дети. Мои родители приезжали к нам. Отец всегда привозил что-нибудь из дома. Яблоки. Варенье. Инструменты. Однажды привёз банку солёных огурцов и сказал: — Мать сама закатала. Я поставил банку в холодильник. И забыл. Потом отец заболел. Ненадолго. Всего несколько месяцев. Он почти ничего не рассказывал. Когда я звонил, говорил: — Да нормально всё. Мама потом призналась: — Не нормально ему. Я приехал. Мы сидели на кухне. Отец стал очень худым. Я спросил: — Почему ты мне не сказал? Он пожал плечами. — А что бы ты сделал? Я не нашёл ответа. Он посмотрел на меня и улыбнулся: — Вот именно. Через несколько недель его не стало. Мы разбирали вещи. Мама плакала. Я складывал документы. Свидетельства. Квитанции. Старые фотографии. И среди бумаг лежал конверт. На нём было написано: «Андрею. Если уедет далеко». Я открыл его. Но прочитать не смог. Положил обратно. Тогда я вообще не хотел ничего чувствовать. Мне казалось, если начну читать — меня разорвёт. Прошло двадцать семь лет. И вот вчера я наконец открыл письмо. Почерк был его. Неровный, но знакомый. Он писал: «Андрюша. Ты, наверное, уже приехал. Мать сказала, что надо тебе написать, потому что по телефону ты всё равно скажешь, что у тебя всё хорошо. Я знаю, что тебе страшно. Мне тоже было страшно, когда я первый раз уезжал. Только тогда я никому этого не говорил. Если не получится — возвращайся. Ничего страшного. Дом от тебя никуда не денется. И мы тоже. Папа». И всё. Четыре абзаца. Несколько строчек. Я перечитал письмо три раза. А потом понял одну странную вещь. Я всю жизнь думал, что отец хотел, чтобы я был сильным. Чтобы не жаловался. Чтобы справлялся сам. Чтобы не показывал страх. А он, оказывается, хотел совсем другого. Он просто хотел, чтобы я знал: мне необязательно всегда справляться. Можно вернуться. Можно позвонить. Можно сказать: «Пап, я не знаю, что делать». И он бы ответил. Наверное, не очень красиво. Не длинной речью. Скорее всего, сказал бы: — Ладно. Давай разберёмся. Я вдруг вспомнил все его «Если что — звони». В детстве я думал, что это просто слова. Потом думал, что это родительская обязанность. А теперь понимаю. Это была его версия слова «люблю». Он просто никогда его не произносил. Он говорил: «Деньги есть?» «Доехал?» «Куртку взял?» «Позвони, как будешь на месте». «Если что — звони». Я положил письмо обратно в конверт. Но теперь уже не стал прятать его в шкаф. Поставил в ящик своего стола. Рядом со своими документами. Сын вчера спросил: — Пап, а что это? Я сказал: — Письмо от деда. Он прочитал первую строчку. — А почему ты его раньше не читал? Я ответил: — Наверное, был слишком молодым. Сын удивился: — А сейчас? Я посмотрел на письмо. — Сейчас, наверное, достаточно старый, чтобы понять. Иногда нам кажется, что родители ничего нам не объяснили. Не рассказали, как жить. Не дали правильных советов. Не сказали нужных слов. А потом через дв

- Сиди! Нас нет дома! – спокойно произнес Петр. - Так, звонят же! – Валя замерла, привстав с дивана. - Пусть, - ответил Петр. - А если это кто-то важный? – спросила Валя. – Или по делу? - Суббота, двенадцать, - произнес Петр. – Ты никого не звала, я никого не жду! Вывод? - Я только в глазок посмотрю! – шепотом произнесла Валя. - Сядь! – в голосе была сталь. – Нас нет дома! Кто бы там ни был, пусть топает обратно! - А ты что, знаешь, кто там? – спросила Валя. - Предполагаю, поэтому и говорю, чтобы ты села и перед окнами не мелькала! - Так, если это то, что я думаю, они так просто не уйдут! – сказала Валя и пожала плечами. - Это зависит от того, сколько мы не будем открывать им дверь, - спокойно ответил Петр. – Рано или поздно они уйдут. В любом случае, ночевать в подъезде они не станут. А нам с тобой никуда не надо. Так что, сядь, возьми наушники, телефон и смотри фильм. - Петя, мне мама звонит, - произнесла Валя, показывая экран телефона. - Значит, за дверью стоит твоя тетя с ее бестолковым сыночком, - заключил Петр. - Откуда ты знаешь? – удивилась Валя. - Если бы там стоял мой кузен, - а Петр произнес звук «е» в слове кузен мягко, поэтому получилось еще и противно, - то звонила бы моя мама! - А других вариантов ты не рассматриваешь? – спросила Валя. - Если это соседи, то у меня с ними желания общаться нет. Если это наши друзья, то позвонив в дверь пару раз, они бы уже ушли. А скорее всего, как люди приличные, позвонили бы заранее и спросили, можем ли мы их принять! А не трезвонить в дверь полчаса! А вот так нагло и бессовестно терзать наш звонок могут только наши надоедливые родственники! - Петя, это моя тетя, - страдальчески произнесла Валя. – Мама сообщение прислала. Спрашивает, где нас черти носят. Тетя Наташа у нас остановится на пару дней, у нее дела в городе! - Напиши ей, что в городе полно гостиниц, - Петр улыбнулся. - Петя! – укоризненно произнесла Валя. – Я не могу такого написать! - Знаю, - Петр задумался. – Напиши, что дома нас нет, что мы живем в гостинице, потому что в квартире травили тараканов! - Точно! – Валя написала сообщение и отправила. - Петь, она говорит, чтобы мы для тети сняли два номера: для нее и Кости, - опешив, произнесла Валя. - Напиши, денег нет. А еще напиши, что мы сняли две койки в хостеле, и с нами в комнате пятнадцать гастарбайтеров, - Петр усмехнулся своей находчивости. - Мама спрашивает, когда мы вернемся, - Валя посмотрела на мужа. - Напиши, через неделю, - отмахнулся Петр. Звонить в дверь перестали. Супруги облегченно вздохнули. - Петь, мама написала, что тетя приедет через неделю, - упавшим голосом произнесла Валя. - А нас снова дома не будет, - произнес Петр. - Петя, ты же понимаешь, что это не решение проблемы? Мы же не можем бегать от них вечно? А если в будний день приедут? А если после работы под дверью подкараулят? Что моя тетя, что твой двоюродный брат, они и не на такое способны! - Ну, да, - погрустнел Петр. – И дернул нас черт трешку купить? - Петь, мы же для нашей будущей большой семьи брали, - произнесла Валя. - Ребенка надо рожать! – серьезно сказал Петр. – А лучше, сразу двоих! - А я что, против? – возмущенно произнесла Валя. – Сам знаешь, что обследоваться надо! Не получается! - Нервотрепку убрать, и все будет, - серьезно произнес Петр. – Нам же нервы мотают попеременно, то твои, то мои! Изгнать бы их всех туда, откуда они лезут! А то из-за них ничего и не получается! Валя не спорила. Валя знала, что Петр прав.***Они, когда пожениться собирались, прошли дорогое обследование на совместимость и генетические заболевания. А там и фертильность была проверена. И тогда все было прекрасно и замечательно. Только сразу после свадьбы вопрос детей пришлось отложить, чтобы на квартиру заработать. На наследство рассчитывать было бесполезно. А до свадьбы, что Петр, что Валя, жили с мамами в однокомнатных квартирах. Рассчитывать можно было только на себя.

— Вы зачем каждый вечер снимаете объявление?Женщина с ведром замерла возле двери общежития.— Какое ещё объявление?Вахтёр Игорь поднял смятый лист:«Требуется помощник на кухню. Опыт не нужен».— Вот это.— Мусор был.— Оно на доске висело.— Значит, плохо приклеили.Игорь повесил лист обратно.Утром его снова не было.Так продолжалось четыре дня.Объявление приносил повар из кафе через дорогу. Там срочно искали человека на вечернюю смену: мыть посуду, чистить овощи, помогать с уборкой.А уборщица общежития Валентина каждый раз лист снимала.На пятый вечер Игорь поймал её за руку.— Валентина Андреевна, что вам это объявление сделало?— Ничего.— Тогда оставьте его.Она раздражённо поправила платок.— Людей обманывают такими бумажками.— Вы проверяли?— Мне достаточно.Игорь не стал спорить.На следующий день он сам зашёл в кафе.Поговорил с хозяином. Работа оказалась настоящей, платили без задержек.Вечером он рассказал об этом Валентине.— Ну и прекрасно, — ответила она.— Так зачем снимали?Женщина долго мыла одну и ту же ступеньку.Потом села на подоконник.Год назад её сын Денис потерял работу. Ему было тридцать четыре, но после нескольких неудачных собеседований он почти перестал искать.Жил у матери, занимал деньги и обещал:— На следующей неделе точно устроюсь.Однажды Валентина увидела это объявление и принесла домой.— Сходи.Денис даже читать не стал.— Посуду мыть?— Временно.— Мам, мне не шестнадцать.Они поссорились.Утром лист лежал в мусорном ведре.Через неделю Валентина увидела новое объявление на доске и сорвала его.Потом ещё одно.— Так вы из-за сына другим работу не даёте найти? — спросил Игорь.Она вздрогнула.Наверное, впервые услышала это именно так.На следующий вечер объявление осталось висеть.А через два дня исчезло.— Опять вы? — спросил Игорь.— Нет.Работу взял студент с четвёртого этажа.Валентина ничего не сказала.Через месяц возле вахты появилось другое объявление:«На склад нужен комплектовщик».Она долго смотрела на него, потом сфотографировала.— Денису? — спросил Игорь.— Ему.— А если откажется?Валентина убрала телефон в карман.— Тогда это будет его отказ, а не мой.Денис действительно сначала отказался.Через три дня сам попросил адрес.Работа ему не понравилась. Через два месяца он ушёл. Но на этот раз уже не лёг дома на диван, а нашёл другую — в мастерской по ремонту бытовой техники.Весной Валентина принесла на вахту пробковую доску.— Зачем ещё одна?— На нашей места мало.Она повесила её возле лифта и аккуратно прикрепила первое объявление.Игорь прочитал и улыбнулся:«Требуется уборщица. График два через два».— Конкурентов себе ищете?— Напарницу.Иногда чужая возможность раздражает нас не потому, что она плохая. Просто она напоминает о человеке, которому мы не смогли помочь.Но, пытаясь защититься от собственного разочарования, легко начать закрывать двери перед теми, кто вообще ни в чём не виноват.Валентина поняла это не сразу.Зато с тех пор ни одного объявления больше не снимала.

Супер исполнение😃

Женщина раз в неделю – по субботам – уезжает куда-то в пригород. У нее обязательно в руках большая сумка, в которой что-то лежит. Нужно добраться до автовокзала, купить билет и войти в автобус. Дорога занимает минут тридцать, затем пешком по пыльной поселковой улице. Калитка старая, она скрипит, когда открываешь, ступени крыльца с облезлой краской, дверь чем-то обита, чтобы зимой в дом не попадал холод. В комнате старушка, ей около девяноста лет. В субботу просыпается рано и начинает прислушиваться: когда скрипнет калитка? Иногда ее охватывает нетерпение, и тогда подходит к окну, приподнимает занавеску, смотрит внимательно. Женщина ставит тяжелые сумки на лавочку и начинает действовать. На плите варится суп, готовится второе. После наливает в ведро воду, моет пол и убирает пыль. У бабушки старенькая стиральная машина, но с делом справляется. Правда, приходится полоскать белье руками. Когда все закончено, приступают к еще одному важному делу – бабушку помыть надо. Чистая, в белом платочке сидит под образами и говорит: «Господь наградит тебя за твою доброту». Старушку нельзя назвать немощной, она может разогреть еду и заварить чай, и ухаживать за ней не надо. И запросто сварила бы суп или картошку. Но есть суббота – радостный светлый праздник, когда сидишь и ждешь скрипа старенькой калитки. И в доме появится женщина как ангел, как посланник Бога. И дом наполняется звуками жизни. Женщина занята домашними делами и одновременно занимает бабушку разговорами. Они много чего обсуждают: как раньше жили и как живут сейчас, какова нынешняя молодежь, что можно купить на тысячу рублей и сколько стоит лекарство в аптеке. Разговор важнее всех супов на свете, можно и потерпеть – все равно с голоду не помрешь. Но приезжает человек, разговаривает с тобой как с человеком, и ты понимаешь, что являешься частичкой общей жизни. Женщина моет пол или чистит овощи и рассказывает, как на прошлой неделе был сильный ливень, и залило весь двор. А бабушка вспомнила, как оказалась в грозу с маленьким Петенькой на руках: «Я так испугалась, наклонилась над Петенькой – так и несла, думала: пусть лучше меня убьет». Петенька вырос и уехал в далекие края, сейчас уже сам пенсионер, говорит, что пенсия маленькая – приехать не может. И дочь – бабушкина внучка – денег не дает, и два правнука, которые работать стали, скупятся. Зато есть не белом свете добрая женщина со светлым лицом, она приезжает в каждую субботу, приносит тяжелые сумки, и начинаются разговоры о том, что раньше жизнь тяжелой была, не то, что сейчас. И забываешь про старость и болячки. И как про них не забыть, когда калитка скрипнула, когда слышишь шаги, когда открывается дверь и на пороге показывается добро. Все просто: старушка – бабушка школьной подруги. Нет уже подруги, а бабушка все живет и живет, и пусть будет так, пока калитка скрипит. А люди думают, что женщина просто так не ездит, наверняка переписала на себя и бабушкин дом, и на вещи глаз положила, и деньги, которые у старушки под подушкой, прикарманила. Только не так, далеко не так: все-все Петеньке достанется. Помрет бабушка, вот тогда приедут и Петенька, и внуки, и правнуки. Приедут, обязательно приедут, только вот после их отъезда калитка скрипеть перестанет.

Наташа в детстве обожала играть в бухгалтера. Пока ее друзья во дворе лепили из песка «товары» и расплачивались за них зелеными «денежками», она пересчитывала эти «капиталы», распределяла их и строго требовала от играющих соблюдения финансовой дисциплины. Доигралась. Вот уже тридцать лет Наталья Васильевна — главный бухгалтер бетонного завода. А сверстники и коллеги, кажется, так и остались теми же бестолковыми «контрагентами» из песочницы.Каждый день Натальи Васильевны напоминал викторину «100 к 1», только наоборот: на один ответ всегда находилось сто новых глупых вопросов. В сезон эти вопросы переваливали за тысячу, и у бухгалтера закипал центральный головной процессор. Дабы микросхемы окончательно не погорели, женщина на работе без конца слушала радио, а на выходных уходила в лес. Там, в благодатной тишине, Наталья Васильевна собирала грибы и пела песни, без конца звучавшие во время ее трудовых будней. Грибы молчали, хоть и хранили в себе много тайн. Женщину это молчание вполне устраивало, а тайн она не боялась: на работе эти тайны хранил каждый второй, а вылезали они как раз во время квартального отчета. Лесные прогулки были ее медитацией, путем к сохранению рассудка, моментом, когда она могла задуматься над фундаментальными вопросами: «Зачем?», «Почему?», «Какого?», «Чё?».В тот день она снова пошла в лес, дабы спросить у Вселенной: «А туда ли я свернула тридцать лет назад?». Наталья Васильевна пела песни группы «Ария», потом перешла к Салтыковой, затем шлифанула это всё «Гостями из будущего», а в минуты особо сложных размышлений переходила к Михаилу Кругу или даже группе Metallica.Она так углубилась в аудит собственной жизни, принимая одни грибы в актив и безжалостно списывая другие как безнадежный брак, что не заметила, как свернула на незнакомую тропу. Лес вдруг стал чужим — точь-в-точь как лицо директора в тот день, когда он сообщил, что отпустил сорок кубов бетона с отсрочкой платежа человеку, трижды объявлявшему себя банкротом. Запаниковав, женщина начала крутиться на месте и прикидывать, откуда она пришла. Лес со всех сторон выглядел одинаково. Наталья Васильевна к такому привыкла. Иногда акты сверок бывают обманчивы, но до сути всегда можно докопаться, если надавить куда следует.Солнце скрылось за облаками, а до звезд оставалось еще часов пять. Значит, нужно было действовать иначе. Женщина достала из сумки платежное поручение, которые у нее валялись всегда и везде, и подкинула в воздух. Ветер подхватил бумажку и понес вправо.— Так, налоговая на западе, — проследила женщина за платежкой, — а я пришла с востока. Ясно.Направление было задано, и Наталья Васильевна устремилась вперед. На пути ей попались свежие кабаньи следы. Внутри у женщины резко похолодело.— Так, Наталья Васильевна, не бойся кабана — бойся камеральной проверки. С кабаном хотя бы можно договориться, — успокаивала себя бухгалтер.Несмотря на то что направление было верным, Наталья Васильевна плутала, как в те дни, когда выходили новые законы, в которых черт ногу сломит. Стресс, точно тревожные тени контролирующих органов, шел по пятам, но женщина знала, что паника — это не выход, и была готова к ней. Она решила разложить одну большую задачу на множество маленьких. Во-первых, нужно было выбрать правильный темп, поэтому она двинулась размеренным экономичным шагом, без лишних энергозатрат, как при планировании бюджета на следующий квартал. Во-вторых, требовалось подготовить оружие, для чего из сумки был извлечен скотч. Им она примотала ножик к большой палке так, что получилось копье.

— Свалилась на мою голову, — думала Ольга, — прям королева какая. И комнату ей пришлось отдать одну из двух. А им с дочкой и мужем переместиться в другую. Хоть она и побольше, но всё же тесно.Другие бабушки все с внуками живут в комнате — и Васькиных, и у Николаевых. А эта приехала — и с порога: — Мне, Олюшка, отдельную комнату нужно. Стара я уже по общежитиям-то скитаться. Да и ребёнку при родителях спокойнее.Освободили ей комнату. Дальше — лучше.-Оленька, я готовить не буду, да и убирать тоже. Ты уж как привыкла, так делай. Если что помочь — говори, помогу, если смогу.Достала свои коклюшки и сидит, кружева плетёт. Люська, дочка, к ней сразу прикипела. Хоть и мала совсем — три года, но за бабушкой, как хвостик бегает.Та ее особо не привечает, не сюсюкает. Но то сказку, расскажет, то волосики расчешет. То они вышивать сядут, мастерить что-то.А скоро баба Катя нашла себе подружку в соседнем подъезде — бабу Стешу, а у той внуку Коленьке пять лет было. Так они приловчились гулять вместе ходить. Летом — в лес, на приметную полянку. Под большой елью лежали два бревна — поменьше и побольше. Вот они то, что побольше приспособили под стол, а на том, что поменьше — сидели.Брали с собой покрывало — на нём дети отдыхали. Да ещё нехитрый перекус — хлеб с солью и воду.Люська с Колей строили из веток шалаши, набирали жёлуди, шишки и играли. А бабушки сидели, да неспешно беседовали, да рукодельничали — вязали.Иногда к ним хотели прибиться другие дети, но бабушки строго говорили: — Лес без взрослых детей не любит, погубить может. Бери свою бабушку, да пойдём! Но другим бабушкам было некогда: они убирали, готовили, да стирали, стараясь успеть к приходу молодых с работы.Постепенно Оля успокоилась. Свекровь действительно почти ничего по дому не помогала, однако Люсей занималась по полной программе. Дочка стала спокойной, весёлой. выучила много пословиц и поговорок, стала складно говорить, любила рассказывать. Бабушку просто обожала. — Свалилась на мою голову, — думала Ольга, — прям королева какая. И комнату ей пришлось отдать одну из двух. А им с дочкой и мужем переместиться в другую. Хоть она и побольше, но всё же тесно.Другие бабушки все с внуками живут в комнате — и Васькиных, и у Николаевых. А эта приехала — и с порога: — Мне, Олюшка, отдельную комнату нужно. Стара я уже по общежитиям-то скитаться. Да и ребёнку при родителях спокойнее.Освободили ей комнату. Дальше — лучше.-Оленька, я готовить не буду, да и убирать тоже. Ты уж как привыкла, так делай. Если что помочь — говори, помогу, если смогу.Достала свои коклюшки и сидит, кружева плетёт. Люська, дочка, к ней сразу прикипела. Хоть и мала совсем — три года, но за бабушкой, как хвостик бегает.Та ее особо не привечает, не сюсюкает. Но то сказку, расскажет, то волосики расчешет. То они вышивать сядут, мастерить что-то.А скоро баба Катя нашла себе подружку в соседнем подъезде — бабу Стешу, а у той внуку Коленьке пять лет было. Так они приловчились гулять вместе ходить. Летом — в лес, на приметную полянку. Под большой елью лежали два бревна — поменьше и побольше. Вот они то, что побольше приспособили под стол, а на том, что поменьше — сидели.Брали с собой покрывало — на нём дети отдыхали. Да ещё нехитрый перекус — хлеб с солью и воду.Люська с Колей строили из веток шалаши, набирали жёлуди, шишки и играли. А бабушки сидели, да неспешно беседовали, да рукодельничали — вязали.Иногда к ним хотели прибиться другие дети, но бабушки строго говорили: — Лес без взрослых детей не любит, погубить может. Бери свою бабушку, да пойдём! Но другим бабушкам было некогда: они убирали, готовили, да стирали, стараясь успеть к приходу молодых с работы.Постепенно Оля успокоилась. Свекровь действительно почти ничего по дому не помогала, однако Люсей занималась по полной программе. Дочка стала спокойной, весёлой. выучила много пословиц и поговорок, стала складно говорить, любила рассказывать. Бабушку просто обожала.

Первенцу Серёга радовался, тем более, что родился сын. Наталья теперь сидела дома в декрете, а Сергей приезжал с работы обедать домой. В заводскую столовую перестал ходить. Хотелось повидать жену и малыша-сынка даже днём. Вот оно – счастье. Семья, любимая жена, а теперь и сынок.Но малыш подрастал и вовсе не походил ни на отца, ни на мать. Наталья смущалась на смешки подружек и родни, но резко отвечала: - Сам на себя наш Сергей Сергеевич похож, отстаньте вы все… Сначала Сергей на шутки не обращал внимания, но всё же стал приглядываться к мальчику. К двум годам сынок стал очень походить на соседа Витьку – разбитного и похабного гуляку, бывшего ухажёра Наташки. Порода Витьки была видна не только в лице малыша, но и в цвете волос – рыжих… Сергей стал хмуриться, выпивать. И однажды в пылу ссоры с женой, прижал её к стенке и прохрипел: - Что, сынка-то пригуляла, стерва? Сознавайся… Наташка побелела, рванулась из объятий мужа и неожиданно, сев на диван, расплакалась. Муж всё понял и вышел из дома. Несколько дней он жил у товарища, не приходил домой, а Наташка, боясь продолжения скандала и выяснения обстоятельств, не звала Серёгу домой. Думала так: «Пусть перебесится, если простит, то простит, а нет – так тому и быть, и поделом мне…» Случилось это перед самой свадьбой Наташки. Витька, отставной её кавалер, заглянул к Наташке по старой памяти, когда никого кроме неё не было дома, и воспользовался случаем. Кричать девушка побоялась, чтобы не дать огласки позору. Она любила Сергея и хотела за него замуж. Поэтому ничего никому не рассказала. Всё это время она таила свой грех в глубине души и молилась, чтобы никто ничего не узнал об этом. Но грешок всплыл самым обычным образом – первенец был как две капли воды похож на Витьку… Сергей вернулся домой хмурым, небритым и взъерошенным, отчего Наташка поняла, что он несколько дней пил. Она затопила баню и накрыла на стол. Голодный Сергей молча поужинал, окатился в бане тёплой водой и вернулся в дом. Он подошёл к кроватке сынишки. Сердце Натальи сжалось. Она, как львица, была готова к прыжку, чтобы защитить своего ребёнка. Но Сергей с любовью поправил одеяльце в кроватке мальчика и просто сказал: - Малец ничем не виноват. Как было, так и есть: я его своим считаю. И люблю. А ты запомни навсегда. Чтобы больше - никогда. Второго прощения тебе не будет. Наталья опустилась на стул и заплакала. Она полушёпотом рассказала мужу о том случае и её страхе потерять его, Сергея, свою единственную любовь… Супруги обнялись. Сергей сказал: - Мы должны уехать. Ко моей тётке, в Саратов. Я обо всём договорился уже с ней. несколько раз звонил. Она одинокая, нас примет на первое время. А потом, дом продадим, там какое-никакое жильё купим. Заработаем. Но тут оставаться нам нельзя. Век хохотать будут. Жизни не дадут. Наташка всхлипнула и согласно кивнула, положив голову на плечо мужа. Собрались они быстро и легко покинули дом, оставив хлопотать о продаже сестру Натальи. В Саратове обосновались сначала у гостеприимной тётушки, а после сняли квартиру недалеко от неё. Женщина помогала нянчить Серёженьку. Через некоторое время удачно продался их дом, хватило денег на покупку небольшого домика на окраине города. Супруги жили счастливо и дружно. Наташа была благодарна Сергею за прощение и, главное – за любовь к сыну. А Сергей в свою очередь никогда не напоминал ей того случая. Он очень любил малыша, носил на руках и часто играл с ним. Вскоре Наташа родила дочку. Девочку назвали в честь матери Сергея – Валентиной. Она была копией матери Серёжи. И дочку Сергей полюбил не меньше сына. Он видел в ней воскрешение его покойной матери. И подарком судьбы… - Ну, Наташка, родила ты мне мамашку мою, ни дать, ни взять... Копия и есть... Надо же. Вот же подарок от Бога. Мамкиными глазами на меня смотрит! Вот спасибо... Он вытирал слезу и обнимал жену. А Наташа была счастлива как никогда. Она понимала, какой добрый и порядочный человек в мужья ей достался. Не всем такое выпадает. Это тоже подарок судьбы...Автор: Елена Шаламонова

Когда дочери исполнился месяц, к нам прилетела – за три тысячи километров – моя бабушка, посмотреть на правнучку. И однажды днем ребенок что-то очень раскричался, кормили-качали – ну, ничего не помогает. И вот тут на сцену вышел настоящий мастер.Бабушка детку взяла покрепче и начала укачивать, вверх-вниз, энергично, и песню петь, ту самую, которую я с детства помню, ее собственного сочинения, а может, еще ее мамы: «Ты моя роднулечка, ты моя курулечка, а бай-бай, а бай-бай, мою деточку качай» – и так много раз с вариациями. Каждый звук, каждую интонацию помню и сейчас.Мы к тому времени уже, конечно, устали от ночных пробуждений и всей обычной круговерти с новорожденным, спать хотелось постоянно. И вот дочь начала затихать – дай, думаю, и я пока прилягу, хоть немного подремать.А бабушка все поет. Через пять минут пришел муж, тоже рядом лег и мгновенно уснул.Потом появился сын, ему было почти десять, и вообще-то он днем никогда не спал. Но тут он решительно залез между нами – и затих. Сопротивляться невозможно было этому «а бай-бай, а бай-бай…» Все спали до вечера, выспались до глубины души.Это одно из самых счастливых воспоминаний в моей жизни, как мы спим все, вповалку, а над нами бабушкин голос, которому так сладко отдаваться во власть, доверяться полностью и каждой клеточкой чувствовать покой и защищенность.Автор: Л. Петрановская

Она лежала в густых, колючих зарослях ежевики, завернутая в пакет, туго перетянутый верёвкой. Чтобы наверняка. Из последних сил она издавала слабое "мяу" в надежде, что кто-то услышит и спасёт. Кроха, только oтopвaнная от матери. Кислорода оставалось катастрофически мало...Кто-то услышал. Кто-то по имени Алексей шёл домой из магазина, преисполненный предвкушением весёлого, долгожданного вечера с сослуживцами, с которыми не виделся долгих восемь лет. Сколько всего вместе прошли! Не сосчитать, сколько раз спасали друг друга в горячих точках! И вот, наконец, они побросали все дела и приехали в гости.Слабый писк из кустов ежевики отвлёк внимание Лёши. Он остановился и прислушался, вглядываясь в колючие заросли, сквозь которые пробивались рыжие лучи уходящего за горизонт солнца. Писк усилился, словно тот, кто его издавал, почувствовал, что его слышат. Кусты зашевелились.- Котёнок? - догадался Лёша, и сразу же полез в заросли, paздиpaя себе pyки до кpoви.Он поднял пакет, спешно разодрал его, и оттуда на него уставились два зелёных, полных надежды глаза. Чёрный, как сама ночь, комочек запищал ещё громче, но теперь, видимо, от радости.- Знакомься, это Маня! - Лёша протянул жене Виктории угольно-чёрную кошечку прямо с порога.- Ой, какая прелесть! - Вика взяла кроху на руки и стала рассматривать живую находку, - А где ты её нашёл?Лёша всё рассказал жене.- Вот негодяи... - пробормотала Вика, крепко прижимая к себе мурлычащую Маню, - Самих бы в пакет положить, и верёвкой завязать! Жалко им несколько тысяч на cтepилизацию! Что такое несколько тысяч по сравнению с целой жизнью, хоть и такой крохотной?Маня росла не по дням, а по часам, и выросла холеной, лоснящейся кошкой, до фaнaтизмa преданной хозяевам. Она гоняла с территории чужих котов и кошек, и даже собак, ловила крыс и дарила Лёше и Вике тепло и ласку. А когда у супругов появился малыш, Маня грела его, убаюкивала мурчанием и охраняла его сон. Одним словом, когда-то спасённая, она отдавала всю себя на благо любимых хозяев, и они отвечали любимице взаимностью.- Лёша, я прошу тебя, сходи к врачу! - умоляюще сказала Вика, дождавшись, когда он пpoкaшляeтcя.- Завтра. Я уже записался, - вздохнул Лёша и прилег на диван. Ему на гpyдь тут же запрыгнула Маня.- Она худеет, - резюмировал Лёша, - Ей тоже надо бы к врачу, что-то не то.Маня осуждающе посмотрела на хозяина и свернулась клубком у него на гpyди. По тeлy разлилось приятное, yмиpoтвopяющee тепло, потянуло в сон...- Хм, странно, - врач почесал затылок в недоумении, - У вас вторая стадия, но вот что интересно: часть oпyxoли кальцинирована, как будто вы уже проходили лечение. Стадия была большей, понимаете?- Не совсем, - пожал плечами Лёша, - Поясните, если можно.- Если бы я знал, - задумчиво протянул врач, - Впервые вижу такое.Из онкоцентра Лёша вышел, испытывая смешанные чувства: да, oнкoлoгия подтвердилась. Но что значит, стадия была большей? Он лечится без лечения?Дома его встретила взволнованная Вика:- Ну что?- Вторая стадия. Инфильтpaт пpaвoгo лёгкoгo. Химию назначили, послезавтра снова в область ехать, кладут в стационар. Сегодня отпустили собрать вещи.- Гocпoди, ну хоть вовремя заметили! - вздохнула Вика.- Как Маня? - спросил Лёша.- Плохо, не ест почти, в основном лежит. Анализы ничего не показывают, из ветлечебницы утром звонили. УЗИ странное - opгaны просто иccыxaютcя, без причины.Вечер прошёл в молчании. Даже маленький Даня был странно спокоен, лишь изредка поглядывал то на лежащую на подушке измoждeннyю кошку, то на отца.Лёша устало лёг на кровать, волнуясь перед завтрашней гocпитaлизaциeй. Сон сморил его на удивление быстро. Уже свозь пелену забытия он почувствовал, как Маня запрыгнула ему на гpyдь. Он oщyтил её дыxaниe на своём лице и с трудом разлепил веки. То, что он увидел, заставило его проснуться. Когда Лёша сделал выдox, Маня oткpыла poт. Из его pтa в пacть кошки cтpyилась чёрная, тонкая дымка, которую Маня глубоко вдыхала. В свете уличного фонаря это смотрелось особенно жутко.