Публикации канала «Семейные ценности»

Где ты, девочка в беленьком фартучке? Из далёкой-далёкой весны. С пожелтевшей уже фотокарточки, И пропавшей на картах страны? Где ты, первая школьная скромница? С третьей парты, в ряду у окна, Почему навсегда мне запомнилась? И что значила ты для меня? Помнишь тот вечер, Где мы прощались? Взгляд твой застенчивый, Полный печали! И поцелуев, Вкус горько-сладкий, Светлые тени, В старых тетрадках... Где ты, девочка в беленьком фартуке? Из наивных, несбывшихся снов, Для которой на старенькой парте я, Чем-то вырезал слово ЛЮБОВЬ! И кому посвящал неумелые, Но от чистого сердца стихи, Где ты девочка, в фартуке белом? С поволокой в глазах голубых? _____ Сергей Иванов

Приятель взрослый мужик под 50 лет долго просил познакомить его с какой-нибудь женщиной.  Я организовал ему свидание со своей троюродной сеструхой. Пара, на мой взгляд, идеальная: обоим по 50, у обоих за плечами по одному браку и взрослые дети почти одногодки, оба с лишним весом, примерно одного уровня дохода. Немного странные, но, в общем-то, безобидные и добрые люди. А главное — оба крайне, крайне меня задолбали непрекращающимися жалобами на одиночество! Со взаимного разрешения дал им контакты друг друга и гордился, что сделал хорошее дело. Но эти додики сходили на свидание, и — внимание! — оба остались недовольны. Она почему-то ждала, что ухажёр на первой встрече вызовет ей такси бизнес-класса, подарит букет и вообще "покажет свою заинтересованность". Как покажет? Не знаю, наверное, сразу на эту королеву всё имущество перепишет, включая почку. Он же, в свою очередь, искренне удивился, что на свидание почему-то явилась не модель Виктории Сикрет, сияя на всю улицу винирами и лифчиком в стразах, а обычная баба-ровесница, бюджет которой не предусматривает ежедневного косметолога и солярий. А потом ещё в кафе сожрала в одно лицо почти всю пиццу и даже из вежливости не предложила разделить счёт — а там-то было аж на полтора косаря наедено! На мои деликатные замечания, не обалдели ли они часом и давно ли на себя смотрели в зеркало, оба как под копирку (говорю же, отличная бы вышла пара) выдали сакраментальное: "Если я не идеальный/не идеальная, мне что, надо соглашаться на любой вариант?!" Согласен, не надо. Но, как по мне, и ныть тогда не надо. Поэтому, когда спустя время после свидания приятель и сестра опять завели шарманку на тему "Ну почему я одинок/одинока", я с готовностью начал отвечать, как школьник на уроке, радостный оттого, что знает ответ: "Да потому что ты — толстый, капризный непонятно чего ждущий человек с непомерными запросами!" Милана Ми

Отчим вдруг резко встал из‑за стола и спросил: «Настя, почему у тебя волосы спутанные?» Потом схватил машинку и побрил меня налысо Я до сих пор помню тот день, когда мама привела Виктора в наш дом. Нас было двое – я, восьмилетняя Настя, и шестилетний Паша. Мы сидели на диване, с любопытством разглядывали высокого мужчину с широкой улыбкой. Он выглядел таким добродушным – в клетчатой рубашке, с пакетом конфет в руках. «Это теперь наш папа», – сказала мама, и в её глазах светилась такая радость, что мы невольно заулыбались. Виктор тут же раздал нам конфеты, подмигнул Паше: «Ну что, помощник, поможешь мне разобраться с сумками?» Паша гордо выпрямился и побежал за ним. Казалось, вот оно – счастье пришло в наш дом. Первые месяцы всё и правда было хорошо. Виктор помогал маме по хозяйству, водил нас гулять, покупал мороженое. Мы с братом даже начали называть его папой. Мама расцвела – стала чаще смеяться, напевала песни на кухне, наряжалась, когда мы всей семьёй ходили в парк. «Видите, дети, как хорошо, что он с нами?» – говорила она за ужином. Мы кивали, довольные, и мечтали о том самом море, куда обещал отвезти нас новый папа. Помню, как мы втроём катались на карусели, а Виктор держал нас за руки и смеялся вместе с нами. Но постепенно что‑то начало меняться. Сначала Виктор стал раздражаться по мелочам: если Паша разлил сок на стол, если я не сразу убрала игрушки. «Вы слишком распущенные, – говорил он. – Нужно строже». Мама пыталась его успокоить: «Они же дети, Витечка, дай им время». Но он только хмурился и отмахивался: «Ты их разбаловала». А потом началось настоящее установление власти. Виктор начал перестраивать наш быт под себя. Первым делом он перевесил все полки в шкафу – так, чтобы «всё лежало правильно». «Зачем тут эти игрушки? – ворчал он, скидывая наши плюшевые зверюшки в коробку. – Захламляете пространство». Мама робко возразила: «Дети же играют…» Но он оборвал её: «Не спорь. Я знаю, как лучше». Он начал контролировать каждый наш шаг. Проверял, какие книги мы читаем, запрещал смотреть мультфильмы, которые ему не нравились. «Это всё глупости, – говорил он, выключая телевизор. – Лучше займитесь чем‑нибудь полезным». Однажды он нашёл наши рисунки, которые мы с Пашей повесили на холодильник, и сорвал их: «Что за каракули? Научитесь рисовать нормально, тогда и вывешивайте». Мы с братом переглянулись – на глазах у Паши выступили слёзы, но он быстро сморгнул их, чтобы не показать слабости. Однажды вечером, когда мы ужинали, Виктор вдруг резко встал из‑за стола. «Настя, почему у тебя волосы спутанные?» – спросил он. Я пожала плечами: «Я сама расчёсывалась, но они всё равно путаются». Он подошёл ко мне, схватил за руку: «Значит, будешь учиться делать это нормально. А пока…»

Мужчина решил испытать на себе будни своей беременной жены😊

"Анюта-ангелочек, лицемерка бесстыдная. Нагуляла ребеночка, тебе на шею повесила" - кричала в гневе сестра - Давай, учись хорошо, удачи! - крикнул Сергей свому сыну, когда его Ванюшка, восторженный первоклашка, вместе учительницей и одноклассниками, скрылся за дверью школы. Сергей любил сына безмерно и очень им гордился: Ванюша - ну просто вылитый он в детстве. Так же хохочет, запрокинув голову, также любит всякую технику. Сергей шел и сам себе улыбался. Сын так быстро растет, вот и школу уже пошел. Он счастливый муж и отец, жизнь удалась. Дома ждал накрытый стол, жена Анечка - хозяйка от Бога. Аромат от ее пирогов вызывал аппетит у всего подъезда. Из квартиры раздавались громкие голоса. Так и есть: старшая сестра Ани, вечно пьяная Марина, опять клянчила деньги. Есть такой вид тунеядцев-родственников, которые считают, что им все должны помогать. Вот и сейчас Марина , заплетающимся языком, она высказывала Анюте: - Тебе сестра хорошо: ты замужем . А я женщина одинокая, несчастная. Помоги, ты же сестра. Что ж у тебя каменное сердце. Я умру, если не похмелюсь. На твоей совести будет смерть родной души, - и противно подвывала пьяным голосом.

Букетчицы пришли на смену тарелочницам — новый вид развода на свиданках набирает обороты. Теперь мужчин водят не по кафешкам, а по цветочным магазинам. Схема простая: девушка знакомится с парнем в дейтинге, зовёт встретиться, а потом как бы случайно заводит его в нужный магазин. Там кавалер покупает букет — иногда на десятки тысяч рублей. Дальше: короткая прогулка минут на 15, внезапные срочные дела — и дама исчезает. Букет возвращается обратно в салон, а красотка едет на следующую свиданку — за вечер одни и те же цветы могут продавать по пять раз. Люди, которые занимаются разоблачением таких схем, говорят: раньше эти же команды разводили мужчин через кафе и рестораны — девушки накручивали огромные чеки, а заведения делились прибылью.

Нас в семье было двое. Сестра родилась на 1,5 года позже меня. В то время детей не считали пупом Земли, главными были взрослые. Закатить истерику на улице в голову не приходило ни в каком возрасте. Тем более, что-то требовать в магазине. Но дома мы дрались. Разница в возрасте получилась небольшая, играли вместе, а где общие интересы, там и разборки. Без воплей и слёз не обходились. Срочно требовалась именно та игрушка, которой завладела сестра. Обделённый ребёнок рыдал на всю квартиру. Разумные доводы не действовали. Моя мама (педагог, преподаватель института) долго в объяснения не вдавалась. Не наказывала, тем самым не давая повода раскрутить горе-горькое на полную катушку. Стоять в углу и там исходить соплями от жалости к себе. Мудрая мама поступала иначе. Мама сочувствовала: - Ты тоже хочешь поиграть с этой куклой? - Аааааа, она не даёт! - Тебе обидно, будешь плакать? - Даааааа! Ыыыыыыы... - Хорошо, плачь! Иди на кухню, садись и плачь. Сколько тебе надо времени, пять минут или десять? - Десять! Ааааа! - Я ставлю часы, когда стрелка дойдёт сюда, значит пора заканчивать. Помню свои ощущения - никакого блаженства. Одно дело, когда отругали, наказали - святое дело сообщить всему миру о творящейся несправедливости. Совсем другое, когда разрешили реветь в своё удовольствие. Время тянулось, слёзы не выдавливались, стрелка двигалась еле-еле. Я рыдала непонятно зачем и для кого, завидуя сестре, которая играла в комнате: - Мама, сколько мне осталось плакать? - Ещё две минуты! - Аааа, ыыыыыы! - Мама, я больше не хочу! - Всё, наплакалась? Иди играй! Ну, наконец-то! Я бегом бросалась к игрушкам, забывая про ту куклу, с которой начала истерику. В доме долго царили мир и покой. Ссориться желания не было. Вдруг опять придётся рыдать целых десять минут? Откуда взять столько слёз? Заканчивать на середине - тоже не дело, если разрешили истерить по полной программе. Вроде, как не оправдала доверия. Зачем начинала? Всем нам иногда требуется выплеснуть эмоции. Поругаться, поссориться, поорать. С возрастом человек учится контролировать дурное настроение. Ребёнок ещё справляться не умеет. Мама нами дирижировала. С одной стороны - разрешала рыдать, чтобы снять стресс, а с другой - устанавливала рамки, не давая капризу перерасти в полноценную истерику. Которую добром не остановить. Метод я успешно применяла со своими детьми. Действовал безотказно. Lidia Caplencova

Отчим отдал падчерицу бандитам за квартиру... Но он не подозревал что произойдет дальше... На улице было сыро. В машине Платона пахло мокрой тканью и старым салоном. Больше Мила за всю дорогу почти ничего не замечала: ни дворов, ни магазинов, ни серого неба над крышами. Она смотрела на руки Платона на руле. Руки были спокойные, даже довольные. Он вёл машину уверенно, будто всё уже решил и теперь просто довозит до нужного места последнюю часть плана. Когда они проехали мимо административных зданий и свернули в сторону складов, Мила повернулась к нему. — Здесь нет нотариусов. — Мы не к нотариусу, а к специалисту. — Остановите машину. — Не начинай. — Остановите. Он резко ударил ладонью по рулю. — Сиди тихо. Ты слишком долго мешала взрослым людям решать вопросы. После этой фразы всё стало ясно. Не до конца, не в подробностях, но достаточно. Мила потянулась к телефону, лежавшему в сумке, однако Платон перехватил её движение и бросил сумку себе под ноги. — Потом заберёшь. Машина остановилась у длинного кирпичного склада. За воротами стоял тёмный микроавтобус. Рядом — двое мужчин в куртках. Они не суетились, не оглядывались, не изображали угрозу. Просто ждали. Платон вышел первым и направился к ним. Мила видела через стекло, как он достал из внутреннего кармана конверт и передал одному из мужчин. Тот не стал пересчитывать, только кивнул в сторону микроавтобуса. Платон сказал что-то быстро, сердито, потом вернулся и распахнул пассажирскую дверь. — Выходи. — Что вы делаете? — То, что надо было сделать раньше, — прошипел он. — Пошла вон, оборванка. Надоело кормить чужую благодарность. Он схватил её за рукав и вытащил из машины. Ткань пальто треснула у шва. Мила споткнулась, но один из мужчин удержал её за локоть. Не грубо, без лишнего нажима, однако так крепко, что сопротивляться было бессмысленно.

Отчим отдал падчерицу за квартиру... На улице было сыро. В машине Платона пахло мокрой тканью и старым салоном. Больше Мила за всю дорогу почти ничего не замечала: ни дворов, ни магазинов, ни серого неба над крышами. Она смотрела на руки Платона на руле. Руки были спокойные, даже довольные. Он вёл машину уверенно, будто всё уже решил и теперь просто довозит до нужного места последнюю часть плана. Когда они проехали мимо административных зданий и свернули в сторону складов, Мила повернулась к нему. — Здесь нет нотариусов. — Мы не к нотариусу, а к специалисту. — Остановите машину. — Не начинай. — Остановите. Он резко ударил ладонью по рулю. — Сиди тихо. Ты слишком долго мешала взрослым людям решать вопросы. После этой фразы всё стало ясно. Не до конца, не в подробностях, но достаточно. Мила потянулась к телефону, лежавшему в сумке, однако Платон перехватил её движение и бросил сумку себе под ноги. — Потом заберёшь. Машина остановилась у длинного кирпичного склада. За воротами стоял тёмный микроавтобус. Рядом — двое мужчин в куртках. Они не суетились, не оглядывались, не изображали угрозу. Просто ждали. Платон вышел первым и направился к ним. Мила видела через стекло, как он достал из внутреннего кармана конверт и передал одному из мужчин. Тот не стал пересчитывать, только кивнул в сторону микроавтобуса. Платон сказал что-то быстро, сердито, потом вернулся и распахнул пассажирскую дверь. — Выходи. — Что вы делаете? — То, что надо было сделать раньше, — прошипел он. — Пошла вон, оборванка. Надоело кормить чужую благодарность. Он схватил её за рукав и вытащил из машины. Ткань пальто треснула у шва. Мила споткнулась, но один из мужчин удержал её за локоть. Не грубо, без лишнего нажима, однако так крепко, что сопротивляться было бессмысленно.

Займи на еду у своего отца - заявил муж, отдавая всю зарплату свекрови. Вечером он вернулся в пустую квартиру... — Оплата отклонена. Недостаточно средств, — монотонно произнесла кассирша, не поднимая глаз. Вера замерла. Кровь прилила к щекам, уши стали пунцовыми от стыда. Очередь позади нее недовольно зашуршала пакетами. Девушка дрожащими пальцами открыла банковское приложение на стареньком смартфоне. На экране светилась издевательская цифра: 114 рублей. Пятилетний Матвей дернул маму за край потертого пальто. — Мам, ну мы купим творожок? Тот, с клубничкой? Вера с трудом сдержала слезы. — Извините, — она поспешно выложила из корзинки пластиковый стаканчик с детским творожком и пачку сливочного масла. — Пробейте только овсянку и молоко.

Одна женщина ходит к нам в клинику каждую весну-лето. Каждый раз она приносит котят, все новых и новых. Котят лечит, раздает и в следующем году приходит снова. За год ровно 1 раз, но пачкой по 5-7 малышей, иногда даже разных возрастов. Но нет, она не из тех, у кого «кошечка ежегодно испытывает "радость" материнства». И не из тех, кто специально ходит подбирает котят. И не из тех, у кого в квартире много мурчаще-хвостатых. Ей просто достался такой кот. И кличка у него такая... говорящая — Мазай. Сначала кот носил домой своих котят. Где-то на стороне гулял и приносил. Как весна к концу подходит — так начинается. Всегда черных нес, таких же, как он, как будто другие у него и не получались. Может быть и чужих воровал, чтоб только черные были, кто ж на даче там разбираться будет. Когда он приносил всех (по одному в день, мол, хозяйка так и было, ровно столько, а плюс-минус один — кто ж заметит) и делал перерыв на несколько дней, котята собрались в большую коробку и везлись в клинику. Лечить — вакцинировать — раздавать. Если кот прервался — значит всех, кого хотел уже притащил. Потом хозяйке надоело. Однажды в дождливый осенний день Мазай приехал на кастрацию. Весной все радовались. До конца мая. В конце мая бедная женщина влетела в клинику и поставила коробку с котятами на стол, устало проговорив «Вы представьте себе, этот стервец чужих котят теперь тащит! Зато хоть разноцветных теперь!». Вылечили, раздали. Одного, белого, женщина оставила себе. Назвала Герасимом, кастрировала и на следующую весну коты поехали на дачу вдвоем. Не брать с собой Мазая люди не могли, так как ехали насовсем, аж до зимы, но надеялись, что Герасим охладит его пыл. И вот, конец весны. Каждое утро хозяйка тревожно выглядывает в окно, нет ли на крыльце котенка. Котят не было. Летом тоже. Коты мирно играли во дворе, занятые исключительно друг другом. В сентябре женщина пришла ко мне в слезах, при этом истерически хихикая. За ней заходит муж, на руках у него... «Вы представляете, смотрю я в окно, а два этих засранца под забором что-то на участок протаскивают, да еще натужно так! Аж надрываются! И дружно волокут к крыльцу нечто испачканное в земле, вдвоем. А оно отбрыкивается. Я на крыльцо выскакиваю, а там — щенок! В два раза больше их обоих вместе взятых! Вот...» и протягивают мне лохматого малыша, месяцев полутора от роду. Сейчас малыш подрос. В свои 10-11 месяцев он уже весит полных40 кг. А Мазай с Герасимом в полнейшем шоке от того, что притащили домой, пока сидят тихо как мышки и не выходят с участка. Ждем конца лета и осени. Автор: Наталья Сизикова

У Куприна есть рассказ о даме, которая ехала с жестоким и грубым мужем в поезде. Муж уснул и храпел - устал делать ей замечания и одергивать… И дама, разговорилась с молодым офицером - совершенно невинный разговор, о посторонних вещах. О том, как в детстве можно замереть - и время словно замедляется, его течение становится иным, и это - почти вечность… О том, как таинственно и странно сидеть под столом, отъединившись от всего мира, трогать бахрому на скатерти… О странной горечи в груди, когда смотришь на пылающие и гаснущие угли… Такие разговоры они вели и прекрасно понимали друг друга; все эти ощущения, чувства, переживания у них были общие, понятные, одинаковые, и говорили они взахлеб о жизни души под храп и завывания спящего грубого человека, стараясь тихо шептать - чтобы не нарушить его сон. Но он все равно проснулся, перевернулся, что-то злобно бормоча в адрес жены. Молодому офицеру надо было выходить - вот уже его станция. И он вдруг понял, что никогда, никогда он не встретит более близкой и родственной души, с которой так счастливо можно жить, просто - быть вместе… И они, вышли вместе, даже не взяв багаж дамы - в полную неизвестность, но и в полную свободу. Они решились и смогли. Рассказ написан за несколько лет до революции и кровавых событий - будем надеяться, что они успели пожить и порадоваться. Жизнь коротка. То революция, то война, то старость пришла… Но они решились. А многие - не решаются, когда им выпадает огромное счастье - встретить родственную душу. И остаются в вагоне, машут на прощанье и всю жизнь тоскуют и плачут об утраченной любви. Об утраченной возможности любви. Страшно рисковать, страшно оставлять чемоданы с нажитым барахлом, страшно менять жизнь, - это так понятно. Но родственную душу человек встречает всего раз в жизни - если встречает. Не всем это дано. И полное понимание, духовная близость - это и есть истинная любовь. И, наверное, мешкать не надо - поезд едет дальше. Время не ждет. И души не хотят расставаться… И это, просто напоминание о любви и быстротечности жизни - иногда об этом надо напомнить тем, кто никак не может решиться. Анна Кирьянова

В восьмом классе я влюбился в десятиклассницу. В те годы я даже ходил через две ступеньки. Она была комсомолкой, членом совета дружины. Комсомолка курировала наш класс и особенно меня, как отличника и перспективного кадра. У нас были сугубо деловые отношения. Я рыдал на плече у друзей-хулиганов: она любит не меня, она любит мои пятерки! Однажды моя комсомолка зашла ко мне домой, чтобы передать книжку, но никого не застала и оставила книжку бабушкам на лавочке у подъезда. В те годы бабушки на лавочках были несущей конструкцией двора. Им доверяли на хранение сумки с продуктами, детей, тайны. Когда я появился, бабушки передали мне книжку. – Хорошая девушка! – сказала одна. – Прямо как я в молодости! – добавила вторая. – Мы ей всё про тебя рассказали! – заявила третья. Я уже собирался уходить, но тут отнялись ноги. – Что… что…что вы ей про меня рассказали? – Что ты у нас хулиган, и вся округа тебя боится! – сказала одна. – Что все девчонки нашего двора в тебя влюблены! – добавила вторая. – И что у тебя есть подпольный мотоцикл! – заявила третья. Я едва не плакал. – Что вы наделали? Это же все неправда! Я отличник, я перспективный кадр! Она теперь в мою сторону даже не посмотрит! – Отличник! – сказала одна. – Перспективный кадр! – добавила вторая. – Памятник! – заявила третья, и все они дружно захохотали, помолодев вдвое. На следующий день моя комсомолка поймала меня в школьном коридоре. – Ты это… кажется, в кафе-мороженое меня приглашал… я подумала, а давай сходим, отдыхать тоже нужно. Когда я слышу рассказы про злых и мракобесных бабулек на лавочках, я только пожимаю плечами: добрее и мудрее бабушек моего двора я не встречал... (с) Олег Батлук Иллюстрация: Лев Самойлов

Бабушкин чай Маленькая девочка спросила у бабушки: — Почему твой чай всегда вкуснее маминого? Бабушка улыбнулась: — Потому что мама заваривает его на работе, между делами. А я завариваю его для тебя. Ничего другого у меня в этот момент нет. Только ты и чай. Девочка выросла и сама стала мамой. Однажды к ней пришла дочь и сказала: — Мам, у тебя чай вкуснее, чем в кафе. Женщина заплакала. Она поняла: бабушка была права. Вкус чая - это не сорт заварки. Это количество любви, которую ты в него положила🤍

Муж умер в среду. В пятницу мне позвонили из банка и сказали, что он оставил ячейку. В ней лежал конверт с моим именем и чужое обручальное кольцо. Виталик упал прямо на работе. Обширный инфаркт в сорок семь лет. Скорая не успела. Мне позвонила его секретарша — я даже не сразу поняла, что она говорит. В голове крутилось одно: утром он пил кофе на кухне и жаловался, что сахар кончился. Похороны были в четверг. Народу — полный зал. Коллеги, друзья, родня. Все говорили: золотой мужик, таких больше нет. Я стояла у гроба и думала: двадцать два года он каждое утро целовал меня в макушку. Даже когда мы ругались. В пятницу позвонили из банка. Вежливый голос: «Вы указаны как доверенное лицо, у вашего супруга арендована индивидуальная ячейка, вам необходимо подъехать». Я не знала ни про какую ячейку. За двадцать два года — ни слова. Поехала после обеда. Руки ещё пахли ладаном — не отмывался со вчерашнего дня. В ячейке лежала бархатная коробочка и белый конверт. На конверте — моё имя. Его почерком. Тем самым, которым он подписывал открытки на восьмое марта — с завитком на «Т». Открыла коробочку. Обручальное кольцо. Женское, маленькое, золотое, с гравировкой внутри. Я поднесла к свету и прочитала: «В. и Л. 2019». Виталик и Л. Меня зовут Тамара. Руки не тряслись. Было другое — внутри что-то выключилось, как пробки в щитке. Тихо, темно, пусто. Вскрыла конверт. Три листа. Я читала стоя, прямо в хранилище банка, пока сотрудница тактично ждала за дверью. «Тома, если ты это читаешь — меня уже нет. Я хотел рассказать тысячу раз. Каждый раз не хватало духу. Ты самая сильная женщина, которую я знаю, и именно поэтому я боялся. Сильные не прощают». Дальше — хуже. Пять лет. Пять лет он жил на две семьи. Она — Лена, тридцать четыре, парикмахер, живёт в Подольске. Познакомились в командировке. Он писал, что не планировал, что случайность, что хотел прекратить. Стандартные слова, от которых хочется выть. Но на второй странице всё перевернулось. «У Лены есть сын. Ему три года. Его зовут Даниил. Я назвал его в честь нашего Дана. Прости. Я не мог иначе — это было единственное, что держало меня в рассудке. Когда я смотрел на него, я видел нашу семью. Ту, которую я предал». Я перечитала трижды. Даниил. Он назвал чужого ребёнка именем нашего сына. Третья страница была короткой. Там был адрес, номер телефона и одна просьба: «Не брось его. Он ни в чём не виноват. У Лены нет ни родных, ни денег. Если я умру — они останутся одни. Я знаю, что не имею права просить. Но ты — единственный человек, которому я доверяю». Я сложила письмо. Убрала кольцо в карман. Вышла из банка. Села в машину и двадцать минут смотрела в лобовое стекло. А потом достала телефон и набрала номер. Подольский. Гудок. Второй. Третий. — Алло? — женский голос. Молодой. Испуганный. На заднем плане — ребёнок. Смеётся. Я открыла рот, но вместо заготовленной фразы сказала: — Лена, это Тамара. Жена Виталия. Нам нужно встретиться. На том конце — тишина. А потом она произнесла то, от чего у меня остановилось дыхание: — Я знаю, кто вы. Он говорил, что вы позвоните. И он просил передать вам кое-что. Лично. Это не то, что вы думаете... Связь оборвалась. Я перезвонила. Раз, два, пять — «абонент недоступен». Телефон лежал в руке, как камень. Подольск. Я знала адрес — он был на третьей странице. И через час я уже стояла у подъезда пятиэтажки с облупленной краской. Дверь открыла худая женщина с собранными в хвост волосами. Глаза красные — она тоже плакала. За её спиной, в коридоре, мальчик катал машинку по полу. Светлые вихры, нос кнопкой. Я вцепилась взглядом — искала Виталика. И не нашла. — Телефон разбился, — сказала Лена тихо. — Даня уронил. Проходите. Кухня — шесть метров. Чайник, клеёнка с ромашками. Она положила передо мной ещё один конверт — точно такой же, белый, с завитком на «Т». — Он оставил у меня. Сказал: если Тамара приедет — отдай. Если не приедет — сожги. Внутри — результат ДНК-теста. Я пробежала глазами столбцы цифр и добралась до заключения: «Биологическое отцовство исключено»

Убедительная просьба увести от ваших голубых экранов всех яжемамок и оттащить своих этожеребёнков. Яжебатей тоже прихватите. Пост про детей сейчас будет. Стою недавно в очереди в небольшом магазинчике. Несколько человек и мальчишка передо мной, лет двенадцати. В магазин заходят две девочки, на вид его ровесницы и журчат что-то весёлое. Подбегают к стойке с шоколадками, берут чипсы, ещё какой-то детской хрени полные руки. Стали за мной, щебечут. И тут они замечают мальчишку передо мной, окликают его, он поворачивается и кивает им. Походу, одноклассники. И понеслось… — А что ты, Димочка, опять себе чаёк покупаешь? А хочешь, батончик тебе дам, только попроси у меня его. Димочка, а ты чипсы хоть раз в жизни пробовал, или они сильно дорого стоят для тебя? Я кулёк выброшу, ты хоть понюхай, как они пахнут. И так далее. Дернулась только я и охранник на входе. Я повернулась и стала внимательно разглядывать этих маленьких **** Сытые, модно одетые, с накрашенными ресницами и губками, в конченных шапках с несчастными енотами и таких же парках. Маленькие симпатичные дряни. Человеческий силос. Да, я знаю, они не сами этому научились — травить слабых. Они это впитали от нас, взрослых. Да, я знаю, дети жестоки в принципе, а некоторые так вообще за гранью. Да, я понимаю, у них родители, которые не дали им ничего, кроме денег и модных шмоток. Я всё это знаю. Но мой бог, как же это омерзительно! Как же хочется лупануть открытой ладонью по зажравшимся мордочкам этих сытых мразей… Я смотрела так пристально и не мигая, что эти две будущие **** заткнулись. Я так хотела им втащить, что видела, как у меня раздуваются ноздри. Разговаривайте со своими детьми, воспитывайте их или не рожайте! Они же потом пройдут катком презрения по вам, слабым и старым, неликвиду. Они пнут бездомную собаку, поглумятся над бомжом, заклюют бедную или некрасивую подружку, высмеют насмерть небогатого мальчика, полюбившего по-настоящему и по недоразумению. Они переступят через всех и через вас, родители, не обольщайтесь. Они маленькие, но уже мрази. И я уверена, они не знают, кто такой Джек Лондон, и Киплинг, и Экзюпери. Это не входит в их систему ценностей, потому что этого нету у вас, родители. Я шла домой и плакала от бессилья и почти ненависти. И вспомнила, как мой пятилетний сын побил семилетнего соседа за то, что тот раздавил божью коровку. Пашка её поднял с земли и посадил на кустик, а Максим смахнул и раздавил ногой. И Пашка его побил. И я ему сказала: «Вот и правильно.» «Вот и правильно», — говорю я, спустя 22 года. Вот и правильно! ПыСы. Мальчишка в магазине — просто бог! Он даже не повернулся ни разу на все их злобные высеры. Он простоял с ровной спиной, маленький воин и да, он купил себе чай. И да, видимо эти юные нюдовые твари не первый раз глумились над восхитительным мальчиком Димой. Мне очень хотелось скупить ему пол магазина детской хрени, но я понимала, этим я его оскорблю. Мне до боли хотелось обнять его твердую спину и умную голову, но я понимала — нельзя. Это только его бой. Он, этот Димка, наверно пока этого не понимает, но он его выиграл. Победил презрением прямой маленькой спины. Победил своим пустым дешёвым чаем. Победил, не удостоив взглядом. Как мужчина. Как ЧЕЛОВЕК... Автор: Люба Орехова

В детстве меня травили ядом На завтрак вместо воды с лимоном и авокадо с перепелиными яйцами пашот мне давали глютен с трансжирами. Родители незатейливо называли это «хлеб с маслом». Масло было везде: в каше (между прочим, гречка была самая обычная, а не зелёная непроращённая. Значит, тоже яд или, на худой конец, «пустые углеводы»). В картошке (картошка! Подумать только! Картошка — это вам не нежный полезный батат и потому тоже яд и крахмал). В макаронах. Макароны были итальянские, твёрдых сортов, но они были из ужасной глютеновой пшеницы, которая не переваривается аж у 1 % населения. А не из гречневой экомуки с рисовых полей Бали. (Ищете логику? А её нет). Потому макароны — тоже яд. Шах и мат, мама. Мне давали молоко! Родители не знали, что это — слизь. И насморк у меня от молока… ну, и ещё немножечко от маминых обманутых ожиданий (психосоматика. Сопли — внутренний плач мамы. Это всем известно!). Ладно бы мне давали безлактозное молоко фермерской козы…. нет, коровье ядовитое молоко! Оно, видите ли, считалось полезным. А ещё я пила компот с сахаром. Не из ягод годжи со стевией, а из вишни с сахаром! И ела овощи, в которых нитраты. Моё любимое пирожное было «корзиночка» со взбитым кремом и повидлом внутри. Никаких тебе полезных нутриентов, только слизь, глютен, сахар и перебродившие нитратные яблоки. Ужасно. Вспоминаю — и ком в горле... Травиться было так вкусно… Сейчас корзиночки уже не те… Я ела мороженое. Не веганское замороженное манго с ягодами годжи, а белый пломбир в стаканчике (привет, глютен, здравствуй, гной и слизь!). Считалось, очень полезно, если дети едят молочку. Бедные родители, не знали, что травят нас гноем. Мама была прогрессивной, потому я пила отвар отрубей вместо БАДов с Айхерб и морковный сок вместо хлорофилла. Ну хоть тут постаралась. Если вы никогда не пробовали настоянный отвар из отрубей или капустный фреш, вы не знали вкуса жизни 90-х. ⠀ Я ела мясо и поглощала низкие вибрации. И, чтобы добить меня наверняка, мне делали прививки. Как я выжила? Думаю, сильный организм + капустный фреш всё превозмогли. Да и вышек 5g тогда ещё не было… Вот такое нелёгкое детство, да. Никаких тебе чиа пудингов, краффинов и бейонд мит. Пойду, что ли, картошечки пожарю, в смысле, на растопленном масле... гхи... карамелизирую батат… Ю.Шило

– Тихо-тихо, тихо-тихо… Не бойся, деточка, я чуток вот поглажу тебя и отпущу. Тихо, да тихо ты. Ай! – Маша вцепилась зубами в ухо Витьку. Или как там его? Она научилась это делать уже давно. Пришлось. Она помчалась на свое любимое место – к озеру. Лёнька, брат, знал, где ее искать, если дома пьянка. Больше – никто. Она стояла, переводя дыхание, у высокой сейчас воды и смотрела на озеро. Мысли лезли в голову такие, что хотелось завыть. Искупаться бы, но было ещё прохладно, шёл май. Маша забралась на дно перевернутой лодки — казанки, убрала засохшие водоросли и уселась поудобнее. Сидеть придется до ночи, разве что Лёнька прибежит, расскажет что там. – А ну-ка, поглядите на неё…Хороша! Скажи хороша? – вспомнились слова матери ещё днём. Эх, знала б она, какие чувства вызовут её слова у хахаля! Была мать выпивши, в гостях у неё – подруга с мужиком и его приятель. Оба приезжие. Работают тут неподалеку, а в магазине у матери отовариваются. Вот и перехлестнулись там, второй месяц уже вместе пьянствуют. Они «начали» ещё днем. А потом веселая компания уехала кататься на лодке. Привезли мать совсем пьяную. А сами продолжили разгул в доме. Лёнька залез на чердак, а Маша управлялась ещё с хозяйством. Тут, около курей, её и прихватил этот мамкин хахаль – Витёк…

Моя бабушка вставала в пять утра и совсем не для занятий скандинавской гимнастикой. Гимнастику ей заменяла корова и коровьи аксессуары. Корову надо было подоить, аксессуары помыть. После работы с утяжелением, разминаясь, она готовила завтрак для людей, птицы, живности, котов, собак. Отправляла всех на работу и шла туда сама. Потом в её ежедневной программе были вольные упражнения на огороде. Художественная прополка, творческий полив. Уже вечером, когда все были накормлены, напоены, приготовлены ко сну, и коты, выжрав молоко, спали, собаки дрыхли, она сепарировала молоко и включала телевизор. У меня в таком режиме жизни вытягивались руки, пропадал живот, и кстати, практически отсутствовали комплексы по поводу несовершенства мироустройства. А однажды, я увидел бабушкины глаза. Увидел я их в тот момент, когда городская гостья, глядя на редиску, лучок, молоко, картошку, гостеприимно поставленные на стол, сообщила: - Как хорошо жить в деревне. Всё своё. Открыл холодильник и достал, а нам в магазин бежать, а там очередь! Сергей Серёгин

СТАРОЕ ФОТО Таисия держала в руках черно-белое фото и удивлялась – на нём изображена её покойная мать. Только вот на снимке она была не одна, и было непонятно, кто из двоих молодых девушек её мама. На фото им было лет по четырнадцать. Она недоумённо крутила в руках фото, переворачивая его, и разочарованно вздохнула – на обратной стороне не было подписи. - Папа, кто это на фотографии? – спросила она, подходя к отцу. Тот глянул на снимок и вздрогнул. Затем поднял на неё глаза, отчего-то вдруг ставшие печальными, и спросил: - Где ты это взяла? - Разбирала старый фотоальбом, раскладывала снимки, пытаясь сортировать по годам, и вдруг под одной из фотографий увидела это. Скажи, неужели у мамы была сестра-близнец? Если так, что где она? Почему об этом ничего не говорили? Почему я ничего не знала? - Её нет, она уже умерла, - поспешно ответил отец. Но Таисия, слишком хорошо его знавшая, сердито нахмурила брови: - Ты ведь обманываешь, так? Если бы она умерла, то отчего надо было из этого делать тайну? Я вот сколько помню, мама всегда избегала расспросов о её жизни, при этом, она говорила, что единственная дочь у своих родителей. - Тая, тебе больше заняться нечем? - отец вдруг повысил голос. – Пошла бы с Вениамином гулять, нечего сидеть в квартире в такой погожий денёк. - Он сегодня на задании, какого-то воришку ловят. Папа, ты не можешь не знать, кто эта женщина. Которая из них моя мама? Они же один в один, как две капли воды друг на друга похожи. Отец ничего не сказал, он открыл балконную дверь и схватился за портсигар. - Не хочешь говорить, значит? А я всё равно узнаю правду! Таисия сжала в руках фото, пошла в прихожую, обулась и вышла на улицу. Глядя, как дочь удаляется в сторону соседнего дома, Павел вздохнул: пошла к своей подруге Вале, сейчас эти бедовые что-нибудь вдвоём придумают. А ну, как и до правды докопаются? Если бы он знал, что его покойная жена хранила этот снимок, сам бы лично его уничтожил, чтобы ничего не напоминало о том времени… Время его стыда, его мужских слёз и поступка, за который он всю жизнь будет себя корить и поедом есть. Но тогда ему казалось, что он поступает правильно… **** Таня и Шура были сестрами-близнецами. Порой они подшучивали над знакомыми, которые не могли их отличить друг от друга. Но лишь самые близкие и те, кто потом женился на девушках, знали различия – у Танечки были серые глаза, а у Шурочки голубые. С первого взгляда не различишь, но стоит присмотреться – можно понять, кто перед тобой. А еще у Татьяны было коричневое пятнышко на глазу и маленькая родинка под уголком губы. С самого детства девушки привыкли одеваться одинаково и так же одинаково причесываться. Только вот всё же были между ними различия – Татьяна стремилась к учебе, любила цифры и решать разные задачки. Шура же к наукам тягу не питала, зато любила читать. С цифрами управляться ей ещё в школе было трудно. Поэтому после учёбы Шура выучилась на повара и стала трудиться в колхозной столовой, а Татьяна, получив образование бухгалтера, устроилась туда же счетоводом. Так уж получилось, что сестры-близнецы и свадьбу в один день устроили – осенью 1940 года. Татьяна вышла замуж за Павла, а Шурочка за Василия. Спустя несколько месяцев, когда они еще не успели насладиться семейным счастьем, грянула Великая Отечественная. Многих мужчин из села призвали, в том числе и Павла с Василием. **** - Давай съедемся, так проще будет нам, - говорила Шурочка.- Вдвоем не так тоскливо будет. Да и я от свёкров съеду, там и без меня помощников хватает, не получилось поладить с сестрами Василия. - Да уж, после смерти матери я места себе в доме не нахожу, хоть волком вой. Был бы папа жив, - Татьяна пустила слезу и всхлипнула. Отец их в Финской участвовал, оттуда и не вернулся. Мать померла в феврале 1941 года, спустя несколько месяцев после того, как выдала замуж дочерей. - Вот и будем жить вместе, ждать наших мужей, вместе читать письма станем.