Начало истории тут 👉 СВЕТЛАНА НЕ ПОНИМАЛА ЗАЧЕМ МУЖ
ПРОДОЛЖЕНИЕ
…вдоль стен стояли картины.
Светлана замерла, не веря своим глазам. Десятки картин, прислоненных к стенам, составленных в стопки, стоящих на самодельных стеллажах. Акварель, масло, карандашные наброски. Она сделала шаг внутрь и подняла фонарик выше. Луч света выхватил ближайшее полотно — старый яблоневый сад, залитый солнцем, тот самый, что рос за окном их дачи. Светлана узнала его сразу, хотя сейчас он был запущенным и диким. На картине же он цвел, ослепительно-белый, словно облако, опустившееся на землю.
Она перевела фонарик на другую картину. Егор. Их сын, лет десяти, сидит на крыльце с удочкой, сосредоточенно хмурясь, совсем как отец. Светлана почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не помнила этого дня. Она вообще плохо помнила детство сына — вечно была занята отчетами, балансами, важными делами. А Александр, оказывается, помнил. И не просто помнил — переносил на холст, сохраняя каждую минуту, каждое мгновение.
Следующая картина заставила ее сердце сжаться. Она сама. Светлана, сидящая за кухонным столом с чашкой чая, устало смотрит в окно. Вечерний свет падает на ее лицо, делая его мягче, добрее, совсем не таким, каким она привыкла себя видеть в зеркале — собранным и непроницаемым. Александр написал ее такой, какой видел он. Не бухгалтера, не рациональную жену, а просто женщину, за которой можно наблюдать бесконечно.
Она опустилась на какой-то ящик, ноги отказали. Фонарик скользил по стенам, выхватывая все новые и новые сюжеты. Вот зимний лес, вот закат над рекой, вот букет полевых цветов на дачном столе, вот портрет Егора уже взрослого, с гитарой в руках. И везде была любовь. Огромная, тихая, невысказанная любовь, которую Александр не умел или не мог показать им при жизни. Он прятал ее здесь, в этой тесной, пыльной комнатушке, потому что в их уютной, выверенной квартире для нее, видимо, не было места.
Светлана провела рукой по лицу и поняла, что плачет. Она плакала впервые после похорон. Плакала не от горя, а от внезапного, острого, как нож, осознания. Она думала, что муж сбегал от нее на дачу, а он все эти пять лет сбегал сюда, чтобы быть с ними. Чтобы проживать ту жизнь, которую она ему не давала. Теплую, настоящую, полную чувств и красок. Она требовала порядка и предсказуемости, а он предлагал ей живую, дышащую картину мира. Она не замечала. Она выбирала баланс вместо него.
В самом дальнем углу, на небольшом мольберте, стояла картина, накрытая тряпкой. Светлана встала, подошла и осторожно сняла ткань. У нее перехватило дыхание. Это была их свадьба. Молодые, смеющиеся, они стояли у загса, и ветер развевал фату. Себя она помнила серьезной и сосредоточенной — столько всего нужно было организовать, просчитать, учесть. А на картине она смеялась, запрокинув голову, и смотрела на Александра так, как, ей казалось, она уже никогда не смотрела.
Внизу картины, прямо на холсте, мелким почерком мужа была сделана надпись: «Не забыть. Никогда».
Светлана опустилась на колени, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце. Она просидела в этой комнате до темноты, рассматривая каждую картину, каждую деталь, каждую каплю любви, которую он им оставил. А когда вышла, на улице уже зажглись первые звезды. Она подошла к дому Тамары Павловны и постучала.
Старушка открыла сразу, словно ждала.
— Я знала, что ты придешь, — просто сказала она.
— Почему вы мне не сказали раньше? — голос Светланы дрожал. — Почему после похорон? Почему не при жизни?
Тамара Павловна вздохнула.
— А он не велел, Светочка. Говорил, это его мир, и он не хочет никого в него пускать насильно. Говорил, если когда-нибудь сам решится показать — покажет. А если нет... значит, так тому и быть. Но перед смертью он пришел ко мне, за два дня. Сказал: «Тамара Павловна, если вдруг со мной что случится, проследите, чтобы Света зашла в гараж. Не сразу, пусть пройдет время. Но зашла обязательно. А то ведь продаст всё и не узнает никогда».
