ПРОДОЛЖЕНИЕ
…Почему он такой… странный?
Лида замерла на пороге детской палаты. Врач Михаил Борисович осторожно взял ее под локоть, чувствуя, как женщина дрожит.
— Лидия Степановна, вы только не пугайтесь. С ребенком все в порядке, он абсолютно здоров. Но есть одна особенность…
Он открыл дверь, и Лида увидела маленький прозрачный кювез, в котором лежал спеленутый сверток. Она подошла ближе, вглядываясь в личико внука, и вдруг отшатнулась, прижав ладонь ко рту, чтобы сдержать крик.
У ребенка были глаза Виктора. Те самые, синие-синие, с темным ободком вокруг радужки, которые она так любила двадцать лет назад. Но дело было не только в глазах. Цвет волос, разрез глаз, очертания лба — все это было до жути знакомым. Словно она смотрела на фотографии мужа в младенчестве, которые когда-то хранились в семейном альбоме свекрови.
— Вы понимаете? — тихо спросил врач. — Я не имею права вмешиваться в семейные дела, но как человек… Я видел вашего мужа, он приходил к вам на прием в поликлинику год назад. Это его копия.
Лида покачнулась. Мир вокруг начал терять краски, превращаясь в серую пелену. Она вдруг вспомнила, как Виктор в последнем письме написал, что он «очень счастлив». Вспомнила, как Юля приехала на каникулы бледная, с опухшими от слез глазами, еще до того, как живот стал заметен. Вспомнила, как дочь избегала разговоров о Москве, об отце.
— Этого не может быть, — прошептала она. — Он же ее отец. Он любил ее. Он нас любил…
— Я распоряжусь, чтобы малыша перевели в отдельную палату, — мягко сказал Михаил Борисович. — Вам нужно присесть. Принести воды?
— Нет, — Лида вдруг выпрямилась. — Оставьте меня с ним. Пожалуйста.
Врач вышел, и Лида осталась одна. Она смотрела на малыша, который спал, смешно надувая губки, и чувствовала, как в душе поднимается цунами из боли, гнева, отвращения и… странной, необъяснимой нежности.
— Бедная моя девочка, — прошептала она, проводя пальцем по стеклу кювеза. — Что он с тобой сделал? Что ты пережила?
Она представила, как Юля, наивная первокурсница, приехала в Москву, возможно, разыскала отца, чтобы обрадовать его своими успехами. А он… Он всегда был слаб на красоту. А Юля была копией матери в молодости, только моложе и беззащитнее. И когда она поняла, что случилось непоправимое, когда он узнал о беременности и сбежал во второй раз — теперь уже от собственной дочери, — ее мир рухнул.
Лида просидела у кювеза до вечера. Она думала о муже, о том чудовище, в которое превратился некогда любимый человек. Думала о дочери, которая сейчас, наверное, бродит по заснеженной Москве или, хуже того, пытается сделать что-то с собой. Думала об этом ребенке, который не виноват ни в чем. Он просто появился на свет. Он просто живой.
Когда стемнело, Лида приняла решение. Она не имеет права сломаться. Ради Юли. Ради этого малыша.
Она набрала номер единственного участкового, который был у них в поселке.
— Иван Петрович? Это Лида, из второго дома. У меня беда. Дочь пропала в Москве. Нужно объявить в розыск. И еще… Муж мой, Виктор, он там же. Скажите, можно как-то проверить адрес, откуда он письмо отправил?
Она продиктовала данные и положила трубку. Потом снова посмотрела на внука.
— Ты будешь жить, маленький. И ты будешь любим. Я тебе это обещаю. А они… Они ответят за все.
Через три дня позвонил участковый. Адрес, с которого было отправлено письмо, вел в общежитие при университете, где училась Юля. А соседка по комнате рассказала, что к Юле часто приходил «красивый мужчина, намного старше, она называла его дядей Витей».
Лида сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. В соседней комнате тихо посапывал внук, которого она забрала из роддома под расписку. Малыш оказался совершенно здоров, вопреки всем страхам.
