Публикации канала «Психология отношений•Женский журнал»

Я проходила мимо детского дома 10 лет. И каждый день думала: «Надо зайти». А потом зашла и забрала дочку Каждый день я проходила мимо детского дома. Он был на моей дороге на работу. Я смотрела на забор, на детей на площадке и думала: «Надо зайти. Вдруг кто-то ждет». И проходила мимо. Думала: потом, когда будет больше денег, когда будет своё жильё, когда муж согласится. 10 лет я откладывала. 10 лет искала причины. А потом поняла: если не сейчас, то никогда. Зашла. Увидела девочку, Настю, 7 лет. Тихую, испуганную, с огромными глазами. Она смотрела на меня и не верила, что меня кто-то выберет. Я сказала: «Настя, поехали домой». Она взяла меня за руку. Сжала так крепко, что побелели пальцы. Мы шли по коридору, и она шептала: «Я ждала вас. Я каждый день ждала. Я знала, что вы придете». Это было 5 лет назад. Сейчас Настя — гордость класса, занимается рисованием, мечтает стать архитектором. А я жалею только о том, что ждала 10 лет. Могла бы прийти раньше.

Моя семья вполне обычная. Так мне казалось лет до 13. А потом я познакомилась с родителями друзей - чем дальше, тем больше было моё удивление. У половины не было кого-то из родителей, у других били, пили, или наплевательски относились к детям. И тогда я осознала, что мой папа, как и мама, вопрочем - особенные. Мне 5. Соседские мальчишки специально забросили мою летающую тарелку в крапиву - высокую, выше меня. Пожаловалась папе, и он заставил засранцев идти в крапиву, и доставать мою тарелку. Когда они вышли, плача, он им спокойно сказал - "мужчина должен отвечать за свои поступки". А чтоб сгладить все детские обиды, дал нам денег на мороженое. Прав ли он был? Для меня да. Теперь я точно знала, что папа всегда поможет и защитит. Мне 10. Мы с младшим братом, и ещё троими детьми, весело ползём по 2х метровому забору, из тонких - см 2-3 в толщину - досок. Вдруг я слышу тихое - "Доча" и вижу внизу отца, который как-то непривычно хмурится. "Дети, всем пора домой, на обед, - говорит мой папа и осторожно протягивает руки - А давайте я вас по очереди сниму, как будто спасаю?". И по одному мы спрыгивали в папины вытянутые руки. Позже он признался, чтоб был очень напуган, поскольку под забором, прямо под нами лежало много битого стекла - молодняк развлекался, разбивая бутылки об доски. Мне 13. Захожу домой с синяком во всю скулу, драных штанах и куртке. Папа хмурится - "Дралась?". Я комкаю рукав и прячу глаза. "За дело била?". "За подружку, - бурчу, - они её в восьмером одну, а мы мстить пошли". Папа молчит. Потом уже участливо "Получила?". "Угу". "Ну сама-то хоть долбанула?" - он улыбается. "Угу" - улыбаюсь и я. Папа никогда не поощрял жестокость, но умение постоять за себя - считал очень важным. И я благодарна ему, за то, что он не судил меня, за мои попытки. Мне 15. Я впервые выпила водки, и меня унесло. Пришла домой пьяненькая, не могу пролезть между диваном и столом. "Мама тебя видела?" слышу с порога. Пьяненко хихикаю, и отрицательно качаю головой. "В душ и спать" - командует папа, и я слушаюсь. Утром смеётся и спрашивает, болит ли голова. Что-то бурчу в ответ, и мне под подушку кладут полтинник на "опохмел". Папа знает, что больше я так не буду, потому что мне стыдно. Домой под градусом я больше не приходила никогда. В мои 16 начнутся наши первые ссоры. Тяжелый период, по душам не поговорить, потому что мой папа в принципе не болтун. А я была слишком максималистична. От этого тяжело. Мне 21. Ночью, во дворе дома на меня нападает наркоман. Я отбиваюсь и инстинктивно зову папу криком. Отец выскочил с железным прутом, нарик сбежал. Я знаю, что потом папа очень переживал, но меня он бодрил и веселил, приговаривая, что я настоящий боец. Было много обид, было много и хорошего. Моего первенца он до слёз боялся брать на руки - большие натруженные руки, которыми боялся повредить что-то малышу. Моего мужа поругивает за то, что тот не балует меня, как принцессу) не со злом, а просто бухтит, потому что очень меня любит и я это знаю. Знаю, и поэтому стараюсь почаще говорить ему "спасибо, папа", "я люблю тебя, папа", "папочка, прости". Хорошо, что он у меня есть - мой самый обычный, но самый особенный папа...

Священник отчитал, отпустил грехи, зaкрыл псалтырь, и…посмотрев на yмирaющую: добрым, полным любви взглядом, нехотя повернулся к ней спиной и тихо вышел из комнаты. Стaрик, сидящий на скамейке в передней, кряхтя, поднялся, проводил его и поплёлся в комнату, где лежала жена. Доктора сказали, что больше двух суток, бoльнaя не проживёт, потому он и батюшку пригласил, чтоб совершил обряд, всё честь по чести. Зашёл, сел на табуретку возле кровати. Посмотрел на стaрyху, вся жизнь перед глазами промелькнула. Набежала слеза. Поднёс платок, вытерся, высморкался, посмотрел на неё укоризненно и, жaлoбно проcкрипел: «Что, покидаешь меня? Как я без тебя тут?» Жена посмотрела на него усталым взглядом, разомкнула пересохшие губы, попросила попить. Он подскочил, на полу — согнутых: «На, пей, касаточка моя!» Раньше он, её так, никогда не называл, и выкатилась слеза у неё из края глаза. Перевела дух, заговорила, словно сухая трава зашелестела: «Обидно мне, прожила с тобой всю жизнь, а ласкового слова не слыхала. Каждый день кастерил меня, на чём свет стоит, а, к другой-то, не ушёл! Пошто так бездарно жизнь с тобой прожила: без радости? Почто ты меня не любил? Может, хоть сейчас скажешь, а то пoмрy и не узнаю. Старик покряхтел, помолчал, а потом, махнув рукой, выдавил из себя, нехотя: -Потерять тебя боялся. Ты совестливая, вот я на твою совесть и давил. Уж ты прости меня, несчастного! Тебе что, ты завтра пoмрeшь, а я тут один останусь, даже поругаться не с кем! На следующее утро стaрyха попросила ухи. Старик побежал на пруд, наловил карасей, сварил супу, сам с ложечки покормил и очень гордился этим. Потчевал и приговаривал: «Кушай, моя дорогая, кушай, голубушка!» Поев супцу, стaрушка впала в забытьё. Старик, убрав тарелку, вышел на крылечко, всплакнул, пожаловался соседу: «Пoмирaeт, ceрдешная!» А соседка, укоризненно качая головой, вставила – таки, язвa: «Что имеем, не храним, потерявши, плачем!» Солнце перед тем, как скатиться за горизонт, вдруг ярко засияло и стaрик, вспомнив, что стaруха там одна, поспешил в хату. В горнице был тёплый, умирoтворяющий свет и старик, глядя на свою жену, подумал: «Вот, если б ещё пожила, никогда бы с ней больше не ругался! Старушка открыла глаза, спросила: «Который час?» — Восьмой! — Уток надо бы в хлев загнать. — Так я уже загнал, ты не беспокойся, ласточка моя, и коза с козлятами на месте. Он сел возле кровати жены, и стал ей рассказывать: какая крупная картошка нынче уродилась, и слив много в саду и груш, а осенью, может грибы будут, и что по улице траншею вырыли: отопление и тёплую воду проведут скоро… Сидел стaрик возле стaрухи за полночь, всё боялся, что проститься не успеет, и — заснул. Проснулся, глядь, а жены в кровати нет. Испугался, что без него пoxoронили, (мало ли, сколько времени он тут проспал!), вышел в переднюю, а там дети приехали: мать в кресло посадили, подушками обложили, чтоб мягко и не тяжело сидеть было, а она сидит, слабенькая, конечно, но улыбается, рада, что детей своих всех видит. С того дня на поправку пошла и ещё лет пятнадцать со стaриком прожили, говорят, дyша в дyшу…

Некрасивая Фрося Последние комья земли упали на сосновый гроб. Василий не вытирал слёз. Похоронили мать. Семьдесят пять лет — возраст приличный, но для сына она навсегда осталась той, что будила в школу и всегда ждала с крыльца. Дед Мирон положил руку на плечо: — Всё, Вась, пошли. Теперь тебе самому с домом управляться. Негоже мужику в сорок с хвостом одному куковать. Мать всегда говорила: «Женись, Васенька». А он не слушал. Братья погибли — один в Чечне, другой под Калугой. Дом большой, хозяйство. Одному не под силу. Василий задумался о женитьбе. Была Наталья с ребёнком, была Лариса — стройная, но с языком-бритвой. Не сложилось. Перевалило за сорок — стал для деревни «вечным холостяком». Через три дня пошёл к деду Мирону. Старик сидел за столом, пил чай на душице. — Дед, дай совет. Решил жениться. Наталья — хозяйка, но с бывшим не всё кончено. Лариса видная, но характер… Сам знаешь. Дед фыркнул: — Лариску — и по соседству жить страшно. А Наталья сердце уже на две части разорвала: дитю и первому мужу. Тебе кусочка не достанется. Жениться надо на одинокой. Чтобы вы друг у друга целыми были. — А где ж такую взять? Все пристроены. Дед хитро прищурился: — А ты на Фроську посмотри. Василий поперхнулся: — На Фроську?! Она же не первой свежести. Рыжая-прерыжая, веснушек — как звёзд на небе. «Старой девой» кличут. — А ты глянь повнимательней. Не страшная она — солнечная. Улыбнётся — всё лицо светится. Работящая, тихая, доброты на всю деревню. Сердце не битое. Вот мой совет. Василий ворочался всю ночь. А на следующий день увидел Фросю у магазина — с двумя тяжёлыми сетками. Помог донести. Она улыбнулась — и Василий отступил. Это была улыбка как солнце из-за туч. Даже рыжие пряди стали тёплыми. — Слушай, Фрося, — выпалил он. — Давай погуляем вечерком? Поговорим. Она согласилась. Гуляли до сумерек. Фрося оказалась прекрасной собеседницей — читала исторические книги, тихо и точно замечала всё вокруг. Умела слушать. Через три недели Василий пришёл к ней: — Хочу, чтобы ты стала моей женой. Она спросила строго: — Не от одиночества? Я не красавица. Мне тридцать пять. Детей может не быть. — От одиночества, но не только. Вижу, какая ты добрая, умная и солнечная. А дети — как Бог даст. Она кивнула: «Согласна». В деревне поднялся переполох. Лариса злорадствовала. Но свадьбу сыграли тихо — мать всего три месяца как в земле. Дед Мирон сидел на почётном месте и плакал от счастья. Фрося оказалась хозяйкой от Бога: и накормит, и приберёт, и штаны залатает. А главное — тихий душевный такт. Чувствовала его настроение, не лезла с расспросами, просто ставила горячие щи и садилась рядом. И тишина между ними была уютной, как тёплый плед. А когда Лариса пришла язвить про веснушки, Фрося спокойно ответила: «Мой Василий любит меня такой, какая есть. А злобу твою не потерпел бы». Лариса ушла ни с чем. Через полгода Фрося сказала, что ждёт ребёнка. Родился мальчик — рыжий, в веснушках. Василий смеялся и плакал: «Теперь у меня два солнышка в доме!» Потом умер дед Мирон. Василий и Фрося стояли у могилы рука об руку. «Спасибо тебе, дед, — думал Василий. — Нашёл мне счастье». Через два года родилась дочка — темноволосая, в отца. «Эх, доченька, почему не в маму? Было бы три солнышка!» — шутил он. А Фрося отвечала: «А она — наша звёздочка. Ночная, тёплая». Дом наполнился смехом, топотом, запахом хлеба. Василий работал не покладая рук, но усталость была приятной — его ждала Фрося, его солнечная, самая красивая на свете. И он знал: никогда не променял бы эту свою, пахнущую хлебом и детством жизнь, и эту свою, всю в веснушках, рыжую любовь.

СЕГОДНЯ СУББОТА. КАК ЭТО — ГОЛОВА БОЛИТ! НАДО БЫТЬ В ФОРМЕ! - Киcoнька, ты чeго это лeжишь? Мы что, yжинать нe бyдем? - Милый, извини, y мeня голoвa oчeнь болит. - Как это голoвa болит? Сегодня же суббота! - Ну и что? - Как это «ну и что»? Мы же с тобой по субботам, того… этого. - Извини, забыла. Вот полежу пару часиков, может, пройдет. - Лежи, дорогая, хоть два, хоть три часа. А я пока сам ужин приготовлю. - Что бы я без тебя делала! Там в морозильнике есть пакет с замороженным фаршем… - Сейчас поищу… Вот это? - Нет, это не фарш. Это печень. - Пойду еще пошарюсь… А это вот не фарш, случайно? - Случайно не фарш. Это просто мясо. Подожди, сейчас я поднимусь и сама его тебе найду… На вот, занимайся, а я пойду, прилягу. - Птичка моя, но он же как камень. Это же он до следующей субботы будет оттаивать! - Положи в микроволновку, буквально на полминутки… Хотя, подожди. Боюсь, ты его сваришь. Сейчас встану и сама оттаю… Все, готово. Пойду прилягу. - Конечно, ложись. Сегодня же суббота. Тебе надо быть в форме. А я сейчас быстренько наваляю… этих… как их… котлеток… Слушай, а они почему-то не получаются, разваливаются и к рукам липнут… - Ты яйцо туда положил? - А, вон оно что! Ну, положил. И сколько оно здесь должно полежать? - О боже! Подожди, я иду к тебе… Вот так вот это делается и вот так. Запомнил? - Да что тут запоминать? А ты иди, приляг. Я тебя позову, когда будет готово. Отдыхай, рыбонька, готовься вкусно поужинать, при свечах. Сегодня же у нас суббота! - Да помню, помню! Жарь давай свои котлеты. - Так, на чем: на растительном или сливочном масле? А может, на сале? - На моих слезах! Ты дашь мне сегодня отдохнуть? - Успокойся, сердынько мое! Я решил пожарить наши котлетки сразу на всем. Вкус должен быть – обалдеешь! Вот, пусть жарятся, а я пока телевизор посмотрю. - Какой телевизор, придурок? Они же у тебя уже горят! - А я думаю, чем это так не очень вкусно у нас на кухне запахло... Ой, как у меня голова разболелась! - Иди приляг. Сама ужин приготовлю! Из тебя кулинар, как из самовара круизный лайнер. - Действительно, ласточка, лучше я прилягу. Тем более, что большую часть работы я уже сделал. А мне надо отдохнуть. Сегодня же у нас суббота, мне надо быть в форме!..

— Осталось месяца два? Ты шутишь? Ей же тридцать! А как же Макс? — Олег ещё спрашивал, но уже понимал: это не шутка. Теперь ничего не будет по-старому. С Верой они прожили три года. Поженились по любви, но быстро утонули в быту и безденежье. Расставались уже чужими, с облегчением вздохнули, когда разъехались. От брака остался сын Максик — чудесный мальчик. Олег платил алименты, но встреч не искал, да и сын не рвался. Максу шесть, он привязан к матери, а Вера — круглая сирота: родители погибли, когда ей было шестнадцать, тётка умерла пять лет назад. И тут звонок Вериной подруги Лены. Четвёртая стадия, Вера умирает, Макс остаётся один. Ни отца, ни матери, ни родных. Куда? В детдом? Олег сидел в темноте, переваривая. Сначала хватался за соломинку: может, выздоровеет? Но Лена сказала: метастазы повсюду, шансов нет. — Ты приедешь? — Да. В этот момент он физически ощутил, как рухнул его мир. …Незадолго до этого Олег встретил Юльку в очереди на кассе. Влюбился в её шею, потом в неё саму. Помог собрать рассыпавшиеся продукты, их руки встретились на пакете молока, глаза — и он пропал. Свадьба должна была быть через месяц. Ровно через месяц. А теперь позвонила Лена. Через два дня Олег приехал к Лене. Макс сидел с планшетом, поднял кудрявую голову, серьёзно посмотрел. Они не виделись, наверное, год. Олег вздохнул: какой же он отец… Лена сказала: «К Вере съезди. Макс пока у меня, но у меня командировки. Ты должен решить». В больнице Олег застыл. Под простынями лежало высохшее существо, живыми были только глаза. Вера прошептала: «У него никого нет, только ты… Не бросай… Документы у Лены. Устала…» — и отвернулась. Дома Олег пил минералку, пытаясь залить душу, и уснул не раздеваясь. Утром он встретил в аэропорту Юлю. Она смеялась, обняла. Дома за чаем он осторожно спросил: «Ты знаешь, у меня есть сын, шесть лет. Хочу, чтобы вы познакомились». Юля легко согласилась: «Конечно! Потом и наши спиногрызики появятся». Вера умерла через пять дней. Кремация — несколько человек: Лена, Олег, Макс, пара приятельниц. Макс не заплакал. Лена сказала: «Не знаю, как он переживёт. Но проститься было нужно». Потом Лена спросила: «Ты определился?» Олег попросил времени. Лена уезжала через неделю. На следующий день Олег привёз Макса к Юле. Мальчик насупился, а потом заплакал. Юля быстро подскочила, прижала его к себе, и он затих. Пили чай с эклерами, Макс зажмурился от удовольствия — первая победа. Дома, в холостяцкой берлоге, Олег постелил сыну в кабинете. Утром сварил овсянку. Макс спросил: «Папа, ты сдашь меня в детдом? Какая-то тётя на похоронах сказала, что я никому не нужен». Олег смямлил, перевёл тему — ему было стыдно. Он мучился весь день. А к вечеру принял решение. Написал Юле, что они приедут. Юля встретила с улыбкой, эклерами, картошкой. На кухне Олег сказал: «Вера умерла, Макс один, я хочу забрать его к нам». Юля тёрла чистою столешницу: «Нет. Я не могу посвятить жизнь чужому ребёнку». Олег не поверил: «Ты предлагаешь отдать сына в детдом?» — «Есть хорошие дома. Будем навещать». — «Нет». — «Тогда выбирай: либо я, либо он. Прямо сейчас». Олег повернулся и увидел в дверях Макса. Мальчик слушал и ждал. Олег шёпотом сказал: «Одевайся, сынок, мы едем домой». Дома он сел перед телевизором, ничего не видя. Макс спросил: «Пап, ты плачешь?» — «Соринка… Завтра поедем за вещами». — «Можно мне жить с тобой? Не отдашь?» — «Никому не отдам. Ты мой сын. Сделаем тебе классную комнату». Макс бросился на шею: «Папочка, я тебя люблю!» Утром забрали вещи, документы. Макс нашёл игрушечного мопса — Юлькину любимую игрушку. «Можно с ним спать?» — «Конечно, он твой». Юльки больше нет, Веры нет. Остались они с сыном. Надо как-то жить, всё наладить. Олег знал: они справятся.

— «Не нравится — дверь там»?! Это твой единственный аргумент за пять лет брака?! Я устала жить на чемоданах, боясь сказать лишнее слово! — Сгребай свои папки и ноутбук в спальню, Катя. Мне завтра утром курьер привезет новое массажное кресло, и оно будет стоять именно здесь, возле розетки, прямо у окна. Антон не спрашивал разрешения и не предлагал компромиссов. Он просто подошел к широкому дубовому столу в эркере гостиной, за которым Екатерина последние три часа сводила квартальный отчет, и бесцеремонно сдвинул стопку распечатанных таблиц на самый край столешницы. Пара листов с тихим шелестом скользнула на идеальный глянцевый паркет. Он даже не опустил взгляд, чтобы посмотреть на упавшие бумаги. Вся его поза, расслабленная и по-хозяйски вальяжная, транслировала абсолютную уверенность в своем исключительном праве распоряжаться каждым квадратным сантиметром этого пространства по собственному усмотрению. Продолжение

ВЕРНУЛСЯ НИ С ЧЕМ Жили у нас Борис да Наталья. Почти двадцать лет под одной крышей. Бог деток не дал, так они любовь в дом вложили да друг в друга. Борис – мастер от Бога. Наталья – тихая, берегла мужа. Понимали друг друга без слов. Да только спокойная жизнь порой поперек горла встаёт. Мужикам на шестом десятке кажется, что время утекает. Стал Борис хмурый ходить. А тут Татьяна из райцентра повадилась. Купила пустующий сруб, наняла Бориса. Женщина видная, яркая. И давай ему петь: «Ты гений, тебе в райцентре своё дело открывать, а ты тут старухам табуретки стругаешь!» Поплыл мужик. Собрал чемоданчик, сказал Наталье: «Уезжаю, жизнь менять». Наталья ко мне в медпункт пришла – белая, как простыня. Выпила корвалол, выдохнула: «Пусто внутри, будто выжгли всё». Развелись быстро. Борис в райцентре обосновался. Татьяна сняла мастерскую. Заказы пошли, деньги зашуршали. Только стала она требовать: «Быстрее делай, оборот нужен!» Превратилась работа в каторгу. Гнал безликие шкафы, как заведённый. Приехал он прошлой зимой в сельсовет за бумажками. Зашёл ко мне – лицо серое, мешки под глазами. «Забыл, – говорит, – как река на рассвете пахнет. Там шум, пыль, клей вонючий. А Тане всё мало». А потом случилось главное. Пошёл Борис на рынок. Вдруг окликает дед Савелий из Ольховки: «Боря, помнишь, ты мне буфет с цветочками делал? Бабка померла, сижу вечером, поглажу дверцу – и словно теплом от него веет. Душа твоя в нём живёт». Борис как обухом ударило. Вспомнил свои штампованные тумбочки, крики Татьяны о прибыли. Понял, что самого себя предал. Собрал инструменты в тот же чемоданчик, ключи на стол – и на автобус. В Заречье. Приехал под весну. Грязища, ручьи. Наталья у калитки встретила, лицо строгое. «В дом не пущу, – сказала. – Слишком много вынес. Иди в старую мастерскую, печка есть, дрова в сарае». Он спорить не стал. Затопил буржуйку, вымел паутину. Стал потихоньку людям помогать – кому дом поправит, кому лавку. Детворе качели поставил. Денег не берёт. «Долги душевные раздаю». Посветлел лицом, глаза добрые. А Наталья… женское сердце не камень. Иду я вечером мимо – она у калитки бельё снимает, а сама в сторону мастерской поглядывает, где свет горит. Вчера иду с вызова, срезала через проулок. Слышу – Борис кашляет. Зашла во двор, дверь приоткрыта. Заглядываю – он сидит на чурбаке, глаза закрыл, а перед ним миска эмалированная, полотенцем накрыта. Из-под полотенца парок – пирожками с капустой пахнет, Наташиными. Я этот запах из тысячи узнаю. Он миску руками обхватил, к лицу прижал и дышит. Такая робкая надежда в этой картине была, что я тихонько вышла – нечего чужое счастье, когда оно только-только проклёвывается, спугивать. Вот ведь как. Человеку нужно весь свет обойти, чтобы понять: главное богатство – когда есть куда вернуться и кто поставит горячую миску с пирожками, даже если ты оступился. Наталья в дом пока не зовёт, рана глубокая. Но лёд тронулся. Любовь – как старая яблоня: зимой кажется мёртвой, а пригреет солнце – почки проклюнутся. А вы смогли бы простить того, кто ушёл за лучшей долей, да вернулся с пустыми руками, но с покаянным сердцем?

НАДИНА НАДЕЖДА Лет пять назад появилась у нас в Заречье Надя. Городская, лет сорока. Приехала в старую избу покойной тетки у леса. Пришла ко мне за таблетками от давления. Глаза пустые, выцветшие, плечи опущены. Мужа похоронила. Городская суета поперек горла встала – не смогла там оставаться, где каждый угол о потере кричал. Поначалу тяжело ей было. Воду из колодца таскать – спина ноет, дрова колоть – мозоли до крови. Но Надя упрямая: иду мимо на вызов, а она в огороде сорняки рвет, словно тоску из души выкорчевывает. Стал ей по хозяйству помогать наш Петр. Мужик работящий, нрав спокойный. Только жил он с женой Тоней, бабой шумной, властной. Петя молчун. Сначала он Наде крышу подлатал, потом забор поправил. Зайдет после смены, сидят на лавочке, чай пьют. Петя рядом с Надей расцветать начал, плечи расправил. А у Нади впервые улыбка мелькнула, робкая, как весенний лучик. Петя ушел от Тони. Собрал вещи в спортивную сумку и пришел к Наде. Тоня кричала так, что собаки выли. А Надя светилась – думала, судьба сжалилась, дала второй шанс. Жили тихо. Петя избу в порядок привел, Надя пироги пекла, занавесочки повесила. Зайдешь – тепло на душе. А ближе к весне прибежала Надя: «Семёновна, кажется, ребеночек будет». Я обрадовалась. Думаю: ну вот, отступила беда. Да только мужик часто не трудностей боится, а ответственности. Как узнал Петя про ребенка – переменился, ходит хмурый. И Тоня через соседок душу травила: на чужом несчастье, мол, рая не выстроишь. Петя сломался. Испугался людского шепотка да груза ответственности. В один вечер, под дождь, собрал он сумку. Пробормотал, что ошибся, привычка тянет обратно. И ушел. Как же страшно было на Надю смотреть. Я к ней каждый вечер заходила. Сидит у окна, смотрит в темноту. Ни слезинки. Вяжет крохотные пинеточки, руки трясутся. Накапаю успокоительного – выпьет, прижмется лбом и замерла. Столько боли в молчании. Но она не сдалась. Ради ребеночка выстояла. Родила осенью девочку, назвала Анюткой. Как положили ей комочек на грудь – расплакалась. С этими слезами вышла из нее вся горечь, что Петя оставил. Стала Надя жить ради дочки, словно внутренний стержень появился. О Петре худого слова не сказала. А Петя вернулся к Тоне. Живут, как жили. Только ходит сутулый, постарел разом. Понимает, какую тяжесть на душу взял. Прошло два года. Приехал к нам Илья. Уже немолодой, с сединой, глаза умные. Вдовец, свои раны носил. И стал он незаметно к Наде захаживать. Ни страстных речей – всё по-простому. То воды принесет, то траву выкосит, то Анютке земляники из леса. Сядут вечером на крылечке, чай пьют. Илья не пытался казаться лучше – просто был рядом. Надежный, как старый дуб. Надя рядом с ним оттаивала окончательно. Пришел Илья ко мне в медпункт: «Семёновна, забираю Надю с Анюткой в город. У меня дом крепкий. Надя согласилась». Я от радости чуть тонометр не выронила. Уезжали на рассвете. Надя зашла попрощаться. Обнялись крепко. Глаза сияют, улыбка светлая, без тени боли. А когда машина скрылась за поворотом, я увидела Петра. Стоял у старой яблони, курил, глядя вслед пыльному облаку. Столько в его позе было глухой, непоправимой тоски. Понял, что потерял. Женщину, которая любила всем сердцем. Дочку, которую ни разу на руки не взял. Всё из-за слабости, из-за страха перед чужим мнением. Вот и думай, что в жизни главное – страсть мимолетная или надежное плечо рядом.

Алина всегда верила, что любовь — это когда навсегда. Когда даже в самых простых моментах — утреннем кофе, случайном взгляде, тихом смехе — есть что-то большое и настоящее. Она строила свою жизнь вокруг этого чувства, как вокруг огня, который должен согревать, а не обжигать. В тот вечер всё казалось обычным. Они сидели в их любимом месте — у окна, где за стеклом медленно стекал дождь. Алина говорила что-то о планах на лето, о поездке, о том, как ей хочется увидеть море вместе. Она говорила, не замечая, как он молчит. — Алина… — его голос прозвучал тихо, но слишком тяжело. Она остановилась. В этом «Алина» уже не было привычной теплоты. — Нам нужно поговорить. Эти слова всегда звучат одинаково. И всегда — как приговор. Он не смотрел ей в глаза, будто боялся увидеть в них отражение собственного решения. — Я устал… — начал он. — Я больше не чувствую того, что было раньше. Каждое слово падало в неё, как холодные капли дождя, проникая всё глубже. Алина пыталась что-то сказать, но внутри будто всё замерло. Только сердце билось слишком громко. — Но… мы же… — она запнулась. — Мы можем всё исправить. Он покачал головой. Медленно. Окончательно. — Я уже решил. И вот тогда всё рухнуло. Не резко, не с грохотом — а тихо, почти незаметно. Как будто внутри неё просто погас свет. Алина смотрела на него и пыталась запомнить — каждую черту, каждую тень на лице, каждую деталь. Потому что понимала: это конец. И никакие слова уже не смогут вернуть то, что ушло. Она не плакала сразу. Слезы пришли позже — когда она вышла на улицу, под тот самый дождь, который вдруг стал слишком холодным. Когда поняла, что идти теперь некуда — не физически, а внутри. Но в этом холоде, в этой боли было что-то ещё. Что-то живое. Она шла вперёд, чувствуя, как каждая капля смывает с неё прошлое. Как боль медленно превращается в силу. Потому что любовь — это не только когда тебя выбирают. Это ещё и когда ты находишь в себе мужество жить дальше, даже если тебя оставили.

Девочка и птица с перебитым крылом Каждое утро девочка проходила мимо парка по дороге в школу. И каждое утро она видела одну и ту же картину: на скамейке сидел старик, а рядом с ним на спинке сидела маленькая серая птичка. Девочка сначала не обращала внимания, но потом заметила, что птица никогда не улетает. Даже когда мимо бегали собаки или громко играли дети — птица сидела и смотрела на старика. Однажды девочка не выдержала и подошла. — Почему ваша птица не улетает? — спросила она. Старик улыбнулся и протянул руку. Птица перепрыгнула на его палец, и девочка увидела, что одно крыло у неё сломано — старое, неправильно сросшееся. — Её подбил мальчишка из рогатки два года назад, — сказал старик. — Она упала, и я подобрал её. Кормил, поил, сделал для неё маленькое гнездо дома. Она поправилась, но летать уже не могла. — И теперь она живёт у вас? — спросила девочка. — Нет, — ответил старик. — Она живёт здесь. Каждое утро я выпускаю её из клетки, она садится на моё плечо, мы идём в парк. Она может уйти в кусты, доползти до дерева, попробовать взлететь. Но она остаётся со мной. — Почему? — удивилась девочка. — Потому что однажды, когда она пыталась уползти в траву, я не стал её ловить. Я сел на скамейку и ждал. Через час она вернулась. Она поняла, что я не держу её. Что она может уйти — и я не буду злиться. И тогда она выбрала остаться. Девочка посмотрела на птицу. Та сидела на пальце у старика и чистила пёрышки. — А если однажды она всё-таки уйдёт? — спросила девочка. — Значит, ей так нужно, — сказал старик. — Я буду помнить её. И буду рад, что два года у меня было это маленькое чудо. Девочка выросла. У неё было много друзей, потом муж, потом дети. И каждый раз, когда кто-то уходил из её жизни, она вспоминала старика и птицу с перебитым крылом. Она не держала. Она ждала. И иногда они возвращались. А иногда нет. Но она ни разу не пожалела, что отпустила.

КОТ, КОТОРОГО НИКТО НЕ ХОТЕЛ Кота звали Барсик, хотя от былого барса в нём почти ничего не осталось. Когда-то он был рыжим, наглым и толстым хозяином квартиры тёти Любы. Теперь — старый, облезлый, с больным глазом и осторожной походкой. Когда тётя Люба умерла, родственники собрались после похорон разбирать вещи. Тонометр забрали, стремянку забрали, плед забрали, ёлочные игрушки тоже. Только Барсик остался сидеть под кухонным столом. — Надо решать с котом, — сказала Вера Павловна. И сразу нашлись причины отказаться. У одной аллергия и давление. У другого собака. У третьей съёмная квартира. У четвёртой дети и кредит. Предложили приют. — Может, усыпить? — осторожно сказал Сергей. Тогда Олег, муж Марины, который животных терпеть не мог, неожиданно произнёс: — Ладно. На пару дней заберу. Пока ищете хозяев. Кота посадили в корзину для белья и отвезли к ним домой. Барсик шипел, прятался под ванной, не ел и не пил. Дети хотели играть с ним, но Олег сразу предупредил: — Кот не игрушка. Через пару дней Барсик начал пить воду, потом есть. А когда испортил коврик, Олег не ругался, а повёз его к ветеринару. Оказалось — возраст, больные почки, плохие зубы. Постепенно в квартире появились новый лоток, специальный корм, лекарства и мягкая лежанка у батареи. Олег продолжал ворчать: — Не кот, а пенсионный фонд на лапах. Но каждый вечер аккуратно подмешивал таблетки в корм и сидел рядом, пока Барсик ел. Однажды дети увидели, как ночью кот уснул возле Олега, положив лапу на его рукав. Через неделю родственники снова заговорили о пристройстве. — Мы нашли женщину в деревне, — сообщила Вера Павловна. — Поздно, — ответил Олег. — Ты же говорил, временно. — Пока он не умер. С тех пор вопрос больше не поднимали. Барсик окончательно стал членом семьи. Он спал на старой рабочей кофте Олега, сидел на подоконнике и следил за двором с видом строгого начальника. А Олег делал вид, что всё это его совершенно не касается. Осенью кот стал совсем стареньким. Ветеринар честно сказал: — Возраст. В ноябре Барсик перестал есть. Однажды ночью он уже не смог запрыгнуть на любимый подоконник. Олег лишь подставил ладонь, чтобы старик не упал. Утром Барсик лежал на своём месте у окна. А днём тихо ушёл. Без жалоб, без прощаний. Олег похоронил его под рябиной за гаражами. Дома стало пусто. Исчезли миски, полотенце у батареи, ночное мяуканье. Только табуретка у окна осталась стоять на месте. Через месяц Марина нашла рабочую кофту мужа, всю покрытую рыжей шерстью. — Постирать? — Не надо, — коротко ответил он. Весной возле подъезда появилась молодая чёрная кошка. Наглая, уверенная и очень голодная. Она проводила Олега до лифта и уселась у дверей. — Мы же её не возьмём? — осторожно спросила Марина. Олег посмотрел на кошку. Кошка посмотрела на него. В её взгляде читалась абсолютная уверенность, что люди созданы для того, чтобы открывать двери, покупать корм и заботиться о котах. Лифт открылся. Олег зашёл внутрь, придержал двери и сказал детям: — Руки после улицы помыть. А кошка первой вошла в лифт.

Борька, сын моей подруги, подрос, стал солидным и важным, как маленький депутат: недавно он прошел тесты и был принят в первый класс школы, куда должен был отправиться в сентябре. Тяжелее всего Борькины тесты пережила Лилька, зная способности своего сына «отчебучивать». Естественно, Борька ее не подвел: подкованный в базовых науках заботливым Ромой, он наповал сразил ответами своих будущих учителей. Сначала на вопрос: «Что ты умеешь делать, кроме как писáть и читать?» Борька гордо выдал: «Принимать роды!» — и попытался описать весь процесс родовспоможения, вычитанный в Большой медицинской энциклопедии. Дальше – больше: — Где садится солнышко? – нежно улыбаясь, спросила приемная комиссия, состоящая из завуча, штатного психолога и двух пожилых учительниц. — Вообще-то, на Западе, — ответил Борька и продолжил: — Но если конкретно, то Солнце не встает и не садится, это Земля крутится вокруг него. — «У стола отпилили один угол. Сколько углов у него теперь?» — зачитали экзаменаторы условия задачи. — А стол четырехугольный, или круглый? – вежливо уточнил Борька. — Четырехугольный, — подтвердила комиссия. — А по какой траектории отрезали угол? – продолжал умничать будущий первоклассник. – По прямой или фигурно? Если стол был четырехугольный, то углов стало пять. Или четыре — в зависимости от линии, по которой резали. Слишком много умолчаний в условии! – подвел итог экзаменуемый. — «В тарелке лежали три морковки и четыре яблока, — продолжала комиссия. — Сколько фруктов было в тарелке?» — Четыре, — ответил Борька. – Ведь морковка – это овощ! — «В люстре горели пять лампочек. Две из них погасли. Сколько лампочек осталось в люстре?» — Пять, — удивленно пожал плечами пацан. — Но ведь две погасли! – напомнила комиссия. — Но ведь их не вывернули! – блеснул дедукцией Борька. — «Сели на воду три воробья. Один улетел. Сколько осталось?» — Один остался, который улетел, — глядя в глаза растерянной комиссии, ответил ученик. — Остальные утонули, потому что воробьи не плавают. — «В коридоре стоят восемь башмаков. Сколько детей играет в комнате?» — Комиссия напряглась в ожидании очередного конфуза. — Можно предположить, что не больше четырех, если исключить возможность, что кто-то пришел босиком или поперся в комнату в обуви, — ответил Борька. – Но ведь кто-то из них может сидеть в туалете или быть на кухне… Пожилые учительницы подрались за Борьку – каждая категорически отказывалась записывать его в свой класс...

Физику я прогуливала, потому что не любила Ирину Петровну. За снобизм, за разделение учеников на перспективных и не очень, а также за откровенный интерес к социальному статусу семей. Это проскальзывало в отдельных фразах и высокомерной манере общения. А иногда просто висело невидимым свинцом в воздухе. В середине учебного года Ирина Петровна придумала унизительный опрос. Зайдя в класс перед уроком, она попросила поднять руки тех, у кого родители имеют высшее образование. Я как-то сразу сообразила, что к чему, и моя тощая, длинная плеть сама потянулась вверх. Учитель обвела взглядом класс и немного споткнулась на мне. К тому времени я уже зарекомендовала себя махровым крeтинoм, поэтому выбивалась из системы координат Ирины Петровны. Затем она выдала бумагу и попросила написать профессии родственников. Я почувствовала, как маленькая ложь растёт и превращается во что-то огромное, но очень тёплое и приятное для меня. Склонившись над белоснежным листом, я красивым почерком вывела: «Хирурги». Немного подумав, дописала: «Оба». Придумывать каждому родителю престижную профессию мне было лень, а отливать пули про династию хирургов — это пожалуйста. Весь следующий месяц Ирина Петровна удивлялась, как в семье хирургов выросла бестолковая лань, но тем не менее отношение ко мне стало более лояльным. В конце концов любопытство взяло верх, и, зацепившись за какой-то незначительный повод, она вызвала в школу маму. Недели две я тянула кота за хвост, рассказывая, что мама ежедневно оперирует и прийти пока никак не может. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ — Ну, пусть тогда придёт отец, — не унималась Ирина Петровна. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Папа в то время ходил в море, поэтому я почти не соврала, сказав, что он в командировке преподаёт хирургию арабским студентам. На самом деле папа писал в письмах, что гоняет шваброй по кораблю двух арабов, которые всё время молятся и не хотят работать. Можно было послать в школу бабку Иллюзию Андреевну, но я боялась за хрупкий мир интеллектуалов. Поэтому мы с подружкой Ленкой решили отправить Колю. Коля — это Ленкин дядя. Художник и по совместительству рaздoлбaй. Он был старше нас всего лишь лет на десять, но, как говорится, сгорел сарай — гори и хата. Пусть у меня будет молодой, талантливый отец, заведующий кафедрой хирургии. Если я вам скажу, что беседа Ирины Петровны с Колей приняла максимально неожиданный поворот, то, наверное, не скажу ничего. Немного посетовав, что Елена не хочет учить физику, она перешла к своему племяннику, которому требуется операция на печень. Печень Коля мог только нарисовать, поэтому, записав диагноз и пообещав посовещаться с коллегами на кафедре, свалил в закат. Дома, выложив передо мной и Ленкой анамнез больного, Николай попросил уволить его с кафедры хирургии. Что дальше, спросите вы меня? А ничего интересного. Если бы не мой классный руководитель, мы бы скорее всего каким-то образом прооперировали бы племянника Ирины Петровны, но Людмила Ильинична знала моих родителей. Когда она позвонила к нам домой, мама обещала на правах практикующего хирурга вырвать мои ноги без наркоза, но обещание своё не сдержала, потому что тоже врушка.

Ты же дома Когда у Виктора Палыча после развода потекла жизнь в одиночестве, дочь Лена позвала его пожить у них. — Пап, переезжай к нам. Мальчишкам дед нужен. Сначала всё казалось хорошим: внуки, семейный шум, забота. Он забирал Кирилла из садика, водил Артёма на занятия, ждал мастеров, ходил в аптеку и магазин. Ему нравилось чувствовать себя нужным. Но постепенно просьбы стали обязанностями. — Пап, заберёшь ребёнка? — Пап, купи продукты. — Пап, переставь машину. — Ты же дома. Эта фраза звучала всё чаще. Однажды он собрался поехать к себе в квартиру, но дочь попросила посидеть с детьми, пока они с мужем поедут в торговый центр. Два часа превратились в пять. Постепенно Виктор Палыч понял: его воспринимают не как гостя и не как родного человека, а как того, кто всегда под рукой. Особенно больно стало после слов зятя: — Ты же всё равно гуляешь. И вдруг он вспомнил, как когда-то сам говорил похожее своей жене Тамаре: — Ты же дома... Тамара много лет тянула семью, а он не замечал её труда. Потом она ушла, сказав: — Я больше не хочу быть удобной. Когда Виктор Палыч попытался объяснить дочери свои чувства, разговор стал тяжёлым. — Ты меня из садика два раза забрал, — сказала Лена. — Всё остальное делала мама. Уроки, болезни, очереди, заботы. Ты приходил домой и спрашивал: «Что вы тут целый день делали?» Обидеться не получилось. Это была правда. Тогда он решил вернуться в свою квартиру. — Я буду приходить к внукам. Но не жить здесь постоянно. На следующий день он собрал вещи. Внуки подарили рисунок и пластилинового червя-охранника. Вернувшись домой, Виктор Палыч увидел старую сковородку. Тамара много лет просила подтянуть на ней винт. Он всё отвечал: — Потом. Теперь винт был расшатан, как и многое в его жизни. Он нашёл отвёртку, починил ручку и долго смотрел на телефон. «Прости» казалось слишком маленьким словом. «Как ты?» — слишком поздним. Тогда он написал всего три слова: «Ты была права». И впервые за долгие годы нажал кнопку «Отправить».

— Осталось месяца два? — Ты шутишь? Ей же тридцать! А как же Макс? Олег ещё спрашивал, но уже понимал: это не шутка. Теперь ничего не будет по-старому. С Верой они прожили три года. Поженились по любви, но быстро утонули в быту и безденежье. Расставались уже чужими, с облегчением вздохнули, когда разъехались. От брака остался сын Максик — чудесный мальчик. Олег платил алименты, но встреч не искал, да и сын не рвался. Максу шесть, он привязан к матери, а Вера — круглая сирота: родители погибли, когда ей было шестнадцать, тётка умерла пять лет назад. И тут звонок Вериной подруги Лены. Четвёртая стадия, Вера умирает, Макс остаётся один. Ни отца, ни матери, ни родных. Куда? В детдом? Олег сидел в темноте, переваривая. Сначала хватался за соломинку: может, выздоровеет? Но Лена сказала: метастазы повсюду, шансов нет. — Ты приедешь? — Да. В этот момент он физически ощутил, как рухнул его мир. …Незадолго до этого Олег встретил Юльку в очереди на кассе. Влюбился в её шею, потом в неё саму. Помог собрать рассыпавшиеся продукты, их руки встретились на пакете молока, глаза — и он пропал. Свадьба должна была быть через месяц. Ровно через месяц. А теперь позвонила Лена. Через два дня Олег приехал к Лене. Макс сидел с планшетом, поднял кудрявую голову, серьёзно посмотрел. Они не виделись, наверное, год. Олег вздохнул: какой же он отец… Лена сказала: — К Вере съезди. Макс пока у меня, но у меня командировки. Ты должен решить. В больнице Олег застыл. Под простынями лежало высохшее существо, живыми были только глаза. Вера прошептала: — У него никого нет, только ты… Не бросай… Документы у Лены. Устала… И отвернулась. Дома Олег пил минералку, пытаясь залить душу, и уснул не раздеваясь. Утром он встретил в аэропорту Юлю. Она смеялась, обняла. Дома за чаем он осторожно спросил: — Ты знаешь, у меня есть сын, шесть лет. Хочу, чтобы вы познакомились. Юля легко согласилась: — Конечно! Потом и наши спиногрызики появятся. Вера умерла через пять дней. Кремация — несколько человек: Лена, Олег, Макс, пара приятельниц. Макс не заплакал. Лена сказала: — Не знаю, как он переживёт. Но проститься было нужно. Потом Лена спросила: — Ты определился? Олег попросил времени. Лена уезжала через неделю. На следующий день Олег привёз Макса к Юле. Мальчик насупился, а потом заплакал. Юля быстро подскочила, прижала его к себе, и он затих. Пили чай с эклерами, Макс зажмурился от удовольствия — первая победа. Дома, в холостяцкой берлоге, Олег постелил сыну в кабинете. Утром сварил овсянку. Макс спросил: — Папа, ты сдашь меня в детдом? Какая-то тётя на похоронах сказала, что я никому не нужен. Олег смямлил, перевёл тему — ему было стыдно. Он мучился весь день. А к вечеру принял решение. Написал Юле, что они приедут. Юля встретила с улыбкой, эклерами, картошкой. На кухне Олег сказал: — Вера умерла, Макс один, я хочу забрать его к нам. Юля тёрла чистую столешницу. — Нет. Я не могу посвятить жизнь чужому ребёнку. Олег не поверил: — Ты предлагаешь отдать сына в детдом? — Есть хорошие дома. Будем навещать. — Нет. — Тогда выбирай: либо я, либо он. Прямо сейчас. Олег повернулся и увидел в дверях Макса. Мальчик слушал и ждал. Олег шёпотом сказал: — Одевайся, сынок, мы едем домой. Дома он сел перед телевизором, ничего не видя. Макс спросил: — Пап, ты плачешь? — Соринка… Завтра поедем за вещами. — Можно мне жить с тобой? Не отдашь? — Никому не отдам. Ты мой сын. Сделаем тебе классную комнату. Макс бросился на шею: — Папочка, я тебя люблю! Утром забрали вещи, документы. Макс нашёл игрушечного мопса — Юлькину любимую игрушку. — Можно с ним спать? — Конечно, он твой. Юльки больше нет, Веры нет. Остались они с сыном. Надо как-то жить, всё наладить. Олег знал: они справятся.

Однажды вечером к нам в гости пришёл друг. Он уже много лет живёт один. Сели ужинать. После ужина – дело было летом – я поставила перед каждым по плошке свежей малины. Друг машинально стал есть. Потом очнулся и удивился: - Малина... Сто лет не ел малину. Подумал и добавил: - Возможно, с детства. И стал есть дальше, но уже медленно, осознанно, прислушиваясь к эху давно забытого удовольствия. Меня это так кольнуло. Я тоже очень люблю малину. Но тоже вряд ли стала бы покупать её для себя, если бы не семья и дети. И если некому поставить тебе перед носом миску малины, возможно, ты до рождения детей так и не вспомнишь о её существовании. Я перевела взгляд на свою плошку. Детям я насыпала много, мужчинам тоже, а себе – так, несколько ягод. Что мешало положить всем поровну или детям меньше, потому что они меньше? А ещё этим летом я однажды заблудилась в лесу. Немного – ровно настолько, чтобы забрести в земляничник, где не ступала нога человека, и, ползая на коленях, обжираться этой земляникой с двух рук, пока она из ушей не полезла, потому что детей рядом не было, и ведёрка не было, и ничего не оставалось, кроме как есть её самой. Оказалось, что земляника – это тоже ужасно вкусно, особенно если тебе не надо нести каждую найденную ягодку детям, оставляя самые раздавленные или совсем зелёные – себе. Потому что всё лучшее – детям. А себе – по остаточному принципу. Нас с вами растили бабушки, которые прошли войну или застали её последствия, и родители, которые после работы бегали кругами по городу, чтобы купить курицу, и стояли в очередях по два часа, и заискивали перед знакомыми продавцами, и пёрли домой коробки с заказами перед праздниками, довольные до невозможности. Наши мамы и папы пережили реальный страх в 90-ые годы, запасали гречку и макароны, строили под кроватями пирамиды из консеровов, закатывали весь август в банки персики и кабачки и добывали – именно добывали – самую обычную еду, не говоря о приятных излишествах, типа бананов. А когда отпустили цены, действительно многие могли купить один апельсин на всю семью. Конечно, в таких условиях всё самое лучшее отдавали детям. Мы выросли с этой моделью в голове. Но когда установка «всё лучшее – детям» перестаёт быть жизненно необходимой, мне кажется, она становится вредной: ребёнок видит, что главный он и его желания, что взрослые сознательно зачем-то себя обделяют – ну, значит, так надо, маме с папой виднее. И дальше начинается: думают только о себе, обо мне никто не заботится, я для вас всегда, а вы для меня никогда... А чего о тебе заботиться, если ты сама всё время показываешь, что этого делать не надо? И кому ты нужна, если не нужна себе? И дело тут не только во фруктах. Кто с утра всех накормил и убегает на работу без завтрака? Кто пылесосит в субботу всю квартиру, пока остальные читают и занимаются своими делами? Кто почти никогда ничего не готовит для себя? Кто с завистью косится на своих детей во время уроков музыки, вместо того чтобы наконец начать заниматься самому? Кто тщательно следит за тем, чтобы дети вовремя ложились и правильно питались, достаточно двигались и много гуляли, а сам сто лет не был в спортзале и в парке, перехватывает что-то на бегу и заваливается в кровать в два часа ночи? Кто организует детям музей, выставку, мастер-класс и театр и при этом уже не помнит, когда он сам куда-то выходил? Кто, имея нормальные финансовые возможности, покупает детям красивые и дорогие вещи, а себе – подешевле и попроще? Я знаю, что и сейчас есть семьи, которые не могут себе позволить, например, яблок. И, получая что-то вкусное, редкое, дорогое, они отдают это детям. Но они вряд ли прочитают этот текст. Я пишу о тех и для тех, кто покупает яблок достаточно, чтобы накормить всю семью, но при этом сам, скорее всего, их даже не пробует. Я просто предлагаю иногда взять яблоко себе. Возможно, даже последнее. Ведь яблоки – это действительно очень вкусно. Почти так же, как малина.

Я своё дело сделала — вырастила. Пришло время отпустить. Сын у меня месяц назад привёл домой девушку. — Мама, это моя Зойка. Мы любим друг друга и будем жить вместе. А я что, против что ли? Как любая мать, я желаю счастья своему ребёнку. Хотят жить вместе — пусть живут. — Конечно, сыночек. Вы пока идите на кухню, чай попейте. А я вещи твои соберу. — В смысле — вещи соберешь? — уставился на меня сын. Да, иногда мне кажется, что сын умом явно в отца своего пошёл. Раз не понял, пришлось разжевать: — В прямом. Я сейчас соберу твои вещи и вы идёте жить вместе. Вы ведь этого хотите? — Хм, мам, понимаешь, дорого снимать, да и не на что — мы с Зоей учимся, ты ведь знаешь. Мы у тебя думали пожить. Нам много не надо — уголок в комнате, мы тебя не стесним, обещаю. Ага, плавали — знаем. Сама со свекровью жила, десять лет её терпела, пока мы с мужем квартиру не получили. Отношения у нас с матерью мужа, естественно, испортились. Это сейчас они сладко поют — не стесним. А через месяц-другой полетят в меня тапки: не люблю, гноблю, выживаю невестку. Не надо мне такого счастья. Эх, Зойка, ты ведь даже не представляешь, от какого ада я тебя избавила. — Нет, сын. Если ты считаешь себя достаточно взрослым, чтобы решить жить с любимой девушкой, будь добр обеспечить вам условия для совместной жизни, будь взрослым до конца: переведись на заочку, найди работу и сними квартиру. Хотя, квартиру не потянешь, наверное. Снимешь комнату — и живите вместе, сколько душе угодно. — Мама, да ты что?! Жить в коммуналке с чужими людьми? Мы не хотим. Вот так. То есть, мою квартиру в коммуналку превратить и чужого человека подселить — мы хотим. А сами с чужими людьми — не хотим. — Зоя, Вы ведь испытываете к моему сыну чувства? Хотя, глупый вопрос — вы ведь согласились жить вместе, значит испытываете. — Да. Я люблю Вашего сына. Очень. — еле слышно пискнуло воздушное создание. — Слышишь, сын — она тебя любит. А с любимым рай и в шалаше. Правильно я говорю, Зоя? — Да, правильно. Я и на коммуналку согласна, лишь бы месте. — Ну вот, сын, как хорошо всё получается. А уж как тебе девушка твоя за моё отсутствие благодарна будет, словами не передать. Давайте, взрослые, устраивайте свою жизнь. Не переживай, не поедете вы в комнату. Я добавлять буду, чтоб на квартиру хватало. Вы хоть не забывайте, навещайте старуху иногда. — Ну какая Вы старуха? Вам до старухи ещё лет сорок. — польстила мне Зоя. Через полчаса закрыв за детьми дверь, я разрыдалась. Уж слишком велик был соблазн молодёжь у себя оставить: и сын рядом, и невестка под присмотром. Но нельзя — взрослые дети должны жить отдельно от родителей. Я своё дело сделала — вырастила. Пришло время отпустить.

Муж строго запрещал мне появляться на даче его матери. Я открыла дверь своим ключом и услышала из темноты знакомый голос Кира никак не могла привыкнуть к новой квартире. Просторной, светлой, дорогой. Всё это им с мужем Вадимом подарила его бабушка — Анна Васильевна. Всем рассказывали, что пожилая женщина сама решила уехать к сестре на юг, а квартиру оставить молодым. Только Кире всё это казалось странным. Бабушка перестала отвечать на звонки, а Вадим раздражался каждый раз, когда жена вспоминала про неё или про старую дачу в Заречном. — Даже не вздумай туда ехать! — резко говорил он. — Там делать нечего. Но тревога не отпускала. Когда муж уехал в командировку, Кира всё-таки поехала сама. Старый дом оказался вовсе не развалиной. А дверь была закрыта только накинутым замком. Внутри пахло сыростью, лекарствами и холодной печкой. В полутёмной комнате, укутавшись в старые шали, сидела Анна Васильевна. Живая. Испуганная. Замёрзшая. Кира не сразу поверила услышанному. Никакого юга не существовало. Вадим и его мать заставили старушку переписать квартиру, запугав её интернатом для пожилых. А потом просто вывезли на дачу без отопления, телефона и нормальной еды. — Я испугалась, Кирочка… — плакала бабушка. — Думала, если не подпишу, они меня совсем со света сживут… В холодильнике лежала только половина батона и банка дешёвых консервов. В доме почти не было дров. Кира в тот же день увезла её домой и наняла адвоката. Когда Вадим вернулся из командировки, в гостиной его ждала Анна Васильевна. Он побледнел моментально. Сначала пытался выкручиваться, потом обвинял мать, затем начал угрожать Кире. Но она уже всё решила. — В понедельник мы подаём иск в суд, — спокойно сказала она. — И заявление в полицию тоже. Суд оказался громким. Соседи подтвердили, что старушку действительно оставили одну на даче. Врачи зафиксировали тяжёлое состояние Анны Васильевны, а юрист доказал, что дарственную оформили под давлением. Дарение отменили. Квартира снова стала принадлежать бабушке. А Вадим лишился и квартиры, и жены, и своей должности в банке. После скандала его просто попросили уйти. Через год в квартире снова пахло пирогами и свежим чаем. Анна Васильевна вязала у окна, а Кира работала над новыми проектами. Иногда они вместе вспоминали тот день. — Главное, что ты тогда всё-таки поехала на ту дачу, — тихо сказала бабушка. Кира только улыбнулась и крепче накрыла её пледом. Иногда одна открытая дверь спасает сразу две жизни.

Мама оказалась лишней — А эта квартира как же? Ну, которая на четвертом? — Я там лишняя! — призналась Ольга Ефимовна, которой было очень стыдно. — Так поехали ко мне! — внезапно предложил бывший одноклассник. Ленчик бросил Олю после рождения второго ребенка. Девяностые, безденежье, двое детей на руках. Отец помогал как мог, мама работала без отдыха, а потом стала возить шубы из-за границы, чтобы выжить. Детей подняли. Выучили. Дождались внуков. Но счастье оказалось недолгим. Сначала дочь привела мужа в их двушку. Потом сын — невесту. И вскоре Ольга Ефимовна поняла: ей в собственной квартире просто нет места. Сначала раскладушка на кухне. Потом — кладовка. — Не закрывай дверь, и всё будет нормально! — уверяли дети. А однажды она увидела, что её вещи уже выброшены из шкафа в кладовке. Маму окончательно переселили среди банок и коробок. Она молча вышла из дома и села на лавочку у подъезда. Там её и встретил бывший одноклассник — Сашка Лебедев. Тот самый, в которого она была влюблена в школе. — Куда тебе? — Никуда… — призналась Ольга и заплакала. Саша всё понял без лишних слов. — Поехали ко мне, Лялька. Не бойся. Не пропадёшь. И они «полетели». Через два месяца он сделал ей предложение. Дети за восемь месяцев так ни разу и не позвонили. А потом случайно встретили мать в супермаркете — красивую, счастливую, рядом с мужчиной в дорогом драповом пальто. — Мамочка, когда ты вернёшься? Мы соскучились! — растерянно спросил сын. Но Саша спокойно ответил за неё: — Мама теперь живёт своей жизнью. И возвращаться не собирается. Ольга только улыбнулась. Потому что впервые за долгие годы рядом был человек, с которым хотелось не выживать — а жить.