ВЕРНУЛСЯ НИ С ЧЕМ
Жили у нас Борис да Наталья. Почти двадцать лет под одной крышей. Бог деток не дал, так они любовь в дом вложили да друг в друга. Борис – мастер от Бога. Наталья – тихая, берегла мужа. Понимали друг друга без слов.
Да только спокойная жизнь порой поперек горла встаёт. Мужикам на шестом десятке кажется, что время утекает. Стал Борис хмурый ходить. А тут Татьяна из райцентра повадилась. Купила пустующий сруб, наняла Бориса. Женщина видная, яркая. И давай ему петь: «Ты гений, тебе в райцентре своё дело открывать, а ты тут старухам табуретки стругаешь!» Поплыл мужик. Собрал чемоданчик, сказал Наталье: «Уезжаю, жизнь менять».
Наталья ко мне в медпункт пришла – белая, как простыня. Выпила корвалол, выдохнула: «Пусто внутри, будто выжгли всё». Развелись быстро. Борис в райцентре обосновался. Татьяна сняла мастерскую. Заказы пошли, деньги зашуршали. Только стала она требовать: «Быстрее делай, оборот нужен!» Превратилась работа в каторгу. Гнал безликие шкафы, как заведённый.
Приехал он прошлой зимой в сельсовет за бумажками. Зашёл ко мне – лицо серое, мешки под глазами. «Забыл, – говорит, – как река на рассвете пахнет. Там шум, пыль, клей вонючий. А Тане всё мало».
А потом случилось главное. Пошёл Борис на рынок. Вдруг окликает дед Савелий из Ольховки: «Боря, помнишь, ты мне буфет с цветочками делал? Бабка померла, сижу вечером, поглажу дверцу – и словно теплом от него веет. Душа твоя в нём живёт». Борис как обухом ударило. Вспомнил свои штампованные тумбочки, крики Татьяны о прибыли. Понял, что самого себя предал.
Собрал инструменты в тот же чемоданчик, ключи на стол – и на автобус. В Заречье.
Приехал под весну. Грязища, ручьи. Наталья у калитки встретила, лицо строгое. «В дом не пущу, – сказала. – Слишком много вынес. Иди в старую мастерскую, печка есть, дрова в сарае». Он спорить не стал.
Затопил буржуйку, вымел паутину. Стал потихоньку людям помогать – кому дом поправит, кому лавку. Детворе качели поставил. Денег не берёт. «Долги душевные раздаю». Посветлел лицом, глаза добрые.
А Наталья… женское сердце не камень. Иду я вечером мимо – она у калитки бельё снимает, а сама в сторону мастерской поглядывает, где свет горит.
Вчера иду с вызова, срезала через проулок. Слышу – Борис кашляет. Зашла во двор, дверь приоткрыта. Заглядываю – он сидит на чурбаке, глаза закрыл, а перед ним миска эмалированная, полотенцем накрыта. Из-под полотенца парок – пирожками с капустой пахнет, Наташиными. Я этот запах из тысячи узнаю. Он миску руками обхватил, к лицу прижал и дышит. Такая робкая надежда в этой картине была, что я тихонько вышла – нечего чужое счастье, когда оно только-только проклёвывается, спугивать.
Вот ведь как. Человеку нужно весь свет обойти, чтобы понять: главное богатство – когда есть куда вернуться и кто поставит горячую миску с пирожками, даже если ты оступился. Наталья в дом пока не зовёт, рана глубокая. Но лёд тронулся. Любовь – как старая яблоня: зимой кажется мёртвой, а пригреет солнце – почки проклюнутся.
А вы смогли бы простить того, кто ушёл за лучшей долей, да вернулся с пустыми руками, но с покаянным сердцем?
