Домик у озера.
Я стояла посреди чужой кухни и держала в руках листок бумаги. Маленький, вырванный из школьной тетради в клетку. На нём был нарисован человек с огромными ушами и подпись печатными буквами: «ДЕДУШКА».
Кухня была Серёжиной. Дом был Серёжиным. Но этот рисунок – не мой.
Три часа до этого я ехала по мокрой трассе и думала, что знаю, зачем еду. Навести порядок, разобрать вещи, принять решение насчёт дачи. Коля, Серёжин брат, позвонил в феврале: «Ир, надо что-то делать. Не бросать же». Я сказала – съезжу сама, посмотрю. Коля предложил помочь, но я отказалась. Хотела побыть там одна. Там, где был Серёжа.
За окном тянулись поля – бурые, мартовские, с полосами снега по низинам. Я ехала и думала, что не думаю ни о чём. Именно так – старательно, как это бывает, когда думаешь о чём-то одном, но не даёшь себе это признать. Серёжи не было два месяца. Два месяца – очень мало. И очень много одновременно. Я научилась делать кофе на одну кружку и выключать свет в прихожей сразу, не ожидая, что он выключит сам. Маленькие переучивания. Их было много, и каждое давалось по-своему.
На развилке я едва не пропустила поворот – всё-таки давно не ездила этой дорогой, почти всё стёрлось. Но потом увидела знакомую ель у обочины – кривую, с облезлым боком – и поняла: вот здесь. Серёжа всегда говорил об этой ели: «Наша». Почему наша, если я сюда не ездила? Просто говорил – и всё.
Дорога к озеру была разбита весенней грязью. Я ехала медленно, объезжала ямы и думала: надо было приехать ещё в феврале. Не тянуть. Но в феврале я не могла. В феврале я мало что могла.
Полная история 👇
