Встречала невестку на перроне. Сошла она с поезда с грудным ребёнком и узелком ситцевых сорочек.
Сумка в этот день была почти пустая, а ноги всё равно будто налились свинцом. В Лазоревом почта работает с девяти до двух, обход я заканчиваю к половине двенадцатого, и если оставшийся час не занимать ничем, то до двух можно просидеть в конторе, пить чай с Зиной и делать вид, что разбираешь квитанции. Я это умела. За тридцать лет разносят не только письма, разносят ещё и собственное время – тонко, ровно, чтобы всегда хватало.
У калитки меня перехватила Клавдия. Вышла на дорогу в тапках, в тёплой кофте поверх домашнего платья, лицо озабоченное.
– Верк, выручай. Иди на станцию, а? Мне племянница бандероль обещала сунуть через проводницу, а у меня тесто стоит. Тебе всё одно мимо идти.
Мимо я не шла, станция у нас в другую сторону. Но Клавдии я за тридцать лет не научилась отказывать – не потому что подруга, а потому что так привыкла. Она суёт мне письмо – я несу. Так и сейчас – сунула бандероль, сказала «до ярославского полчаса, успеешь», и убежала к тесту, развязывая на ходу фартук.
Перрон в Лазоревом – это полторы доски под жестяным навесом и один облупленный фонарь, который с весны никто не включал. Поезд пришёл с опозданием на четырнадцать минут, выгрузил пятерых, забрал двоих и ушёл в сторону Ростова, оставив запах мазута и железной пыли. Приехавшие потянулись к выходу – дядька с рыбацким ящиком, женщина с сеткой яблок, старик, которого встречала дочь, кто-то ещё. Клавдиной племянницы я не углядела. Наших я знаю всех, не наших – отмечаю глазом сразу, как чужой номер в почтовой ведомости.
Полная история 👇
