Вышивала гладью ромашку на наволочке. Узор оказался с приданого свекрови, пропавшего в переезде в Казахстан.
Октябрь в Орле пах мокрой листвой и печным дымом – соседи с той стороны улицы топили дровами ещё по-советски, экономя на газе. Я сидела у окна мастерской, у самого света, и вдевала нитку в иголку. Наволочка лежала на коленях, льняная, старая, с бурым пятном в углу, которое я так и не вывела. Главное было не пятно. Главное – ромашки.
Их было восемь. Круг из восьми цветков по краю, каждый с восемью лепестками. Не семь, не десять. Восемь. Такого я за двадцать два года работы в музее не видела ни разу.
– Вер, ты опять допоздна, – заглянул в комнату Павел. – Мама звонила, сказала, заедет.
Я кивнула, не поднимая головы. Нитка мулине была старая, советская, из шкатулки, которую мне передал Илья Борисович ещё весной. Белая нитка на выцветшем льне. Новая, фабричная, блестела бы – а я хотела, чтобы совпало.
– Сегодня? – спросила я наконец.
– Через час. Я сказал, что ты работаешь.
– Это не мешает.
Павел посмотрел на меня так, как смотрел всегда, когда мать и я должны были встретиться. Словно подсчитывал, сколько выдержит пол, если на нём встанут две противоположные силы. Мы с Клавдией Семёновной не то чтобы ссорились. Двадцать пять лет брака научили нас обходить друг друга, как два судна в узком фарватере. Её колкости о моей работе, о том, что «тряпки считать – не профессия». Моё молчание в ответ. И редкие, как затмения, чаепития, где мы обсуждали погоду и цены на гречку.
– Ну ладно, – Павел вздохнул. – Я в гараж тогда.
Он ушёл. Я вернулась к ромашке.
Полная история 👇
