Раскладывала свои работы у окна, где с утра не было ни души, но там уже лежала записка от золовки.
Я поставила чайник, потянулась к подоконнику за клубком – и остановилась.
На широком деревянном подоконнике, между мотком тёмно-зелёной пряжи и початой пачкой спиц, лежал сложенный вчетверо листок. Белый, с загнутым уголком.
Утром его здесь не было. Точно – я раскладывала вязание перед ночной сменой, считала петли, проверяла, хватит ли нити на второй рукав. Никакого листка. А сейчас – лежит у клубка, будто всегда тут был.
Развернула бумагу. Почерк узнала сразу – крупный, с нажимом, буквы наклонены влево. Тамарин. Так она подписывала открытки, когда мы ещё поздравляли друг друга с праздниками.
«Зина, мне нужно рассказать тебе правду о Борисе. Приходи на скамейку у почты в среду к пяти. Тамара.»
Перечитала дважды. Потом ещё раз. И положила листок обратно – рядом с клубком, ровно туда, где нашла.
Три года. Три года Тамара не звонила, не писала, разворачивалась в хлебном, если замечала меня у кассы. На девятый день после похорон сидела на кухне Валентины Степановны и резала хлеб, не поднимая глаз. После – тишина. А тут – записка. У моего клубка. На моём подоконнике.
Чайник зашумел. Я достала из сушилки синюю чашку – Борисову. У неё с ободка откололся кусочек, изнутри, там, где губы. Борис ударил её о раковину, когда мыл после ужина. Повертел в руках, потрогал щербинку пальцем и сказал: «Потрёпанная, но крепкая – как мы с тобой.» Это было за месяц до инсульта. Я с тех пор пью только из неё.
Полная история 👇
