В купе на Тюмень попутчик оказался отцом её ребёнка о котором не знал.
Чемодан еле влез на полку. Я подтолкнула его коленом, щёлкнула фиксатором и села. Купе СВ – маленькое, чистое, пахнущее свежим бельём и горячим металлом батареи под окном. Второе место пустовало.
За окном плыли чёрные поля, редкие огни далёких посёлков. Январь, седьмой час вечера – темнота такая плотная, что казалось, до неё можно дотронуться. На стекле оседал пар от дыхания, и я провела по нему пальцем. Полоска тут же затянулась.
Я ехала к Любе. Сестра – шестьдесят два года, третью неделю в больнице – прислала сообщение: «Еду на процедуру, не звони пока». Шесть слов. Раньше она писала по двадцать строк – про еду в столовой, про соседку по палате, про врача с усами, который каждое утро спрашивал, хорошо ли спала. А теперь – шесть слов. И я ехала всю ночь через полстраны, потому что по шести словам понятно больше, чем по двадцати строкам.
Мне было пятьдесят шесть. Я работала приёмщицей в ателье и ездила поездами, потому что в самолёте у меня от давления закладывало уши так, что потом два дня болела голова. Поезд – надёжнее. Медленнее, зато честнее.
Проводница заглянула и сказала, что мой сосед подсядет через три часа, на большой станции. Я кивнула. Три часа одной – хорошо. Можно подумать. Или наоборот – не думать.
Достала телефон, открыла галерею и пролистала до фотографии Кости. Сын стоял на балконе в летней рубашке, щурился от солнца. Двадцать девять лет. Нос с горбинкой, чуть сдвинутый влево, широкая переносица. Не мой нос – мой прямой и маленький. Этот – от отца.
Полная история 👇
