В поезде на Тулу напротив сел её первый муж с памятью после комы.
Я не сразу подняла глаза на попутчика. Сначала услышала – тихий щёлк телефонной камеры и короткий выдох, какой бывает у человека, который увидел что-то красивое и торопится поймать. Он фотографировал закат за окном, поворачивая экран то боком, то прямо, ловя последний свет над хребтом.
Потом убрал телефон и посмотрел на меня.
Руки замерли над блокнотом. Мужчина за пятьдесят, загорелый, в рубашке с закатанными до локтей рукавами. Крупные ладони с тёмными линиями вдоль ногтей – земля, въевшаяся так глубоко, что щёткой уже не возьмёшь. Скулы широкие, нос чуть длинноват, а одна бровь заметно выше другой – миллиметра на три. Из-за этого лицо казалось вопросительным, будто он хотел что-то спросить, но никак не решался.
Я отвернулась к окну. За стеклом плыли горы – тёмно-зелёные, уже синеющие к вершинам. Поезд отошёл от Минеральных Вод минут двадцать назад, а в волосах ещё держался запах раскалённого перрона.
Нет. Нет, конечно.
Мало ли на свете похожих лиц. Мне пятьдесят два, и за эти годы я научилась не искать знакомое в чужих людях. Двадцать три года я восстанавливаю фарфор в тульском музее – склеиваю осколки, заполняю швы, возвращаю чашкам и статуэткам утраченную форму. Привыкла видеть целое в обломках. Но иногда воображение достраивает целое там, где его нет.
Три дня в Пятигорске я работала с кузнецовской чашкой – тонкий фарфор, золотая каёмка, четыре глубоких разлома. Заказчик принёс её в коробке из-под обуви и сказал: «Бабушкина. Все говорят – нет смысла. А я верю, что есть». Я склеила за двое суток. Сегодня утром отдавала – он держал чашку осторожно, как живую. Почему-то это вспомнилось именно сейчас.
Полная история 👇
