Положила диктофон в розового зайца, психолог из центра учил внука называть мать тёткой.
– Ба, а тётя Лада приедет в воскресенье?
Тимоша сидел на кровати, прижимая к груди розового зайца с вытертым левым ухом. Я поправила одеяло и задержала пальцы на его запястье – привычка за тридцать пять лет на скорой, пульс считаю машинально, даже дома. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Норма для шестилетнего.
Тётя Лада. Моя дочь. Его мать.
– Приедет, Тимош. Мама обязательно приедет.
Он посмотрел на меня снизу вверх. Нижняя губа чуть выдавалась вперёд, отчего лицо казалось слегка обиженным – даже когда он улыбался.
– Артур Вениаминович сказал, что мама – это кто каждый день рядом. А Лада не каждый день.
Я убрала руку. Пальцы ещё хранили ритм – шестьдесят восемь, – но считала я уже не его удары.
Тимоша зевнул, подтянул зайца к подбородку и закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным. Я вышла из детской, прикрыла дверь и села на кухне за стол. Уставилась на собственные руки – крупные кисти, короткие ногти, кожа сухая от многолетнего дезраствора. Этими руками я нащупывала пульс на шее, когда на запястье его уже не было. А сейчас сидела неподвижно из-за двух слов шестилетнего ребёнка.
Лада – моя единственная дочь. Ей тридцать. Два года назад, весной – грузовик на перекрёстке, мокрый асфальт. Я узнала из звонка диспетчера. Бывшие коллеги набрали мой номер, потому что знали, чья дочь на носилках. Полгода больниц. Потом реабилитация. Тем летом я оформила опеку над Тимошей – стало ясно, что Лада не скоро вернётся к обычной жизни.
Полная история 👇
