Пять лет читала старушке ярлыки в магазине, та оставила ей дом в Тарусе.
Надпись на банке я прочитала раньше, чем поняла, что меня об этом просили.
Просто привычка – за смену мимо проходят десятки покупателей, и половина из них тычет пальцем в ценник: «А что тут написано? А это творог или сметана?» Работаешь шестой год за прилавком продуктового – начинаешь отвечать на вопросы, которые ещё не задали.
Но эта женщина не тыкала. Стояла у полки с крупами, щурилась, подносила пачку к самому лицу и отставляла обратно. Потом брала следующую. И тоже возвращала.
– Вам помочь? – спросила я, выйдя из-за кассы.
Она повернулась. Невысокая, сухая, в бежевом плаще с поясом, затянутым на последнюю дырку. Пальцы правой руки чуть загнуты к мизинцу – будто кисть привыкла годами сжимать что-то узкое.
– Мне бы рис, доченька. Длиннозёрный. Но я буквы не разберу.
Голову она наклонила влево, к свету. Потом я узнала – так она всегда делала: поворачивалась тем глазом, который ещё хоть что-то различал.
Я прочитала ей всё, что было на пачке. Состав, вес, производитель, дату. Она кивала после каждого пункта.
– Вот этот беру. И масло ещё. Подсолнечное нерафинированное, если есть.
Масло я тоже нашла. И кефир. И хлеб. Она набрала немного – всё уместилось в один пакет.
На кассе пробила, назвала сумму. Она отсчитала купюры медленно, разглядывая каждую на расстоянии вытянутой руки.
– Глаза, доченька. Катаракта. На левом оперировали – хуже стало. Правый не дам трогать.
Я кивнула. Подала сдачу прямо в ладонь.
Полная история 👇
