Муж снял её сбережения на джип, жена утром забрала кота и ушла к подруге.
В пятницу я вернулась с работы в четвёртом часу и первым делом достала банку.
Жестяная, прямоугольная, с потёртыми слонами на боку – из-под цейлонского чая, который мы когда-то пили с мамой. Крышка тугая, двумя руками. Я положила внутрь четыре купюры по тысяче, прижала стопку пальцем и закрыла.
Финик вышел из спальни – рыжий, почти семь килограммов, с выражением ленивого превосходства на плоской морде. Прыгнул на табуретку, уставился. Я почесала его за ухом, и он замурчал. Это мурчание я различала даже без аппарата – не ушами, а рёбрами, через вибрацию. Всё остальное давно требовало маленькой коробочки за левым ухом.
Банку я убрала на полку в спальне, за стопку постельного белья. Двести двадцать одна тысяча. Осталось месяцев семь, может восемь – и запишусь на операцию. Вернуть слух. Вернуться на линию. Снова работать фельдшером на скорой, а не перекладывать отчёты в диспетчерской.
У нас маленькая подстанция – четыре бригады, два дежурных диспетчера. Я сидела за столом с рацией и компьютером, принимала вызовы, заполняла карты. Двадцать две тысячи в месяц. Раньше, когда ещё слышала нормально, ездила на вызовы – и это была другая работа. Там некогда считать минуты. А в диспетчерской – считаешь.
Четыре тысячи из зарплаты я каждый месяц убирала в банку. Пять лет подряд. Мама делала так же – копила в жестяной коробке от зефира, прятала в шкафу, не трогала. Она одна меня вырастила, без помощи. Справляйся сама, Лара. Больше некому.
Лёня позвонил в обед – рейс затянулся, вернётся к ночи. Я не удивилась. За двадцать один год брака перестаёшь считать пустые вечера. Он работал водителем-экспедитором – возил грузы по области на служебном фургоне. А дома скидывал куртку в прихожей и включал телевизор. Спрашивал мало. Слушал ещё меньше.
Полная история 👇
