Отправила письмо мужа в Норильск с одним словом, через год пришёл дневник.
Пальто висело в шкафу с марта. С того самого марта, когда Леонид ещё носил его – за неделю до больницы, за три недели до конца. Я не трогала его вещи полтора года. И не тронула бы, если бы не дождь.
Октябрь выдался мокрый, как бывает в наших краях – не ливнями, а мелкой сплошной моросью, от которой всё набухает и не сохнет. Моя куртка промокла ещё позавчера, а на батарее за ночь не просохла – ткань осталась влажной, холодной на ощупь. Утром нужно было нести продукты Валентине Степановне – у неё колени, сама до магазина не ходит. Потом ещё три адреса: Фёдоровы, бабушка Клара с пятого этажа, Павел Игнатьевич из дома напротив. Четыре точки, все пешком, с тяжёлыми пакетами в обеих руках. В мокрой куртке я бы закоченела к обеду.
Я стояла на кухне, допивала чай из большой кружки с отбитым краем – Леонид купил её на рынке лет десять назад, и с тех пор край крошился по кусочку, но кружка держалась. Доела бутерброд, убрала тарелку в раковину. За окном было серо, фонари ещё горели. Без четверти семь – до выхода полчаса.
Я открыла шкаф. Пальто Леонида – тёмно-серое, шерстяное, с широкими лацканами – висело справа, где он и оставил. Рядом – его рубашки, два свитера, джинсы. Я не разбирала. Рита предлагала, я отказалась. Пока вещи на месте – он не совсем исчез.
Сняла пальто с вешалки, и рукава закачались, будто оно вспомнило руки. Надела. Пальто было велико – я утонула в нём, плечи свисали, рукава закрывали кисти. Но тепло шло сразу, густое, шерстяное. Пахло не Леонидом – давно выветрилось. Пахло сухой шерстью и пылью. Это было хуже, чем если бы пахло им.
Полная история 👇
