Тётя осталась на два года, выкупили её долю и проводили с пакетом борща.
Зоя Кирилловна стояла в дверях с двумя клетчатыми сумками и пятилитровой кастрюлей в полиэтиленовом пакете. Пахло укропом и варёной свёклой.
– Кирочка, я борщ привезла, – сказала она вместо «здравствуй». – Тебе же сейчас некогда готовить.
Мне было двадцать восемь, Тёме – три недели, и я действительно не готовила. Я вообще мало что делала, кроме кормления, укачивания и тихого подвывания в подушку, когда сын засыпал на сорок минут и я понимала, что сейчас надо есть, спать и мыть голову одновременно.
Глеб позвонил тёте сам. Я не просила. Но и не возражала – потому что тётя Зоя для Глеба была не «какая-то дальняя родственница», а мамина старшая сестра, единственный человек из старшего поколения, к которому он мог обратиться. Три года назад она сидела у постели его матери в онкологии, когда он работал в две смены и не мог отпроситься. Мать Глеба умерла. А тётя Зоя осталась.
Она приехала на недельку. Так и сказала в трубку.
В первый вечер расставила у двери тапочки – войлочные, в мелкую клетку, со стоптанными задниками. Они встали рядом с нашими кроссовками и сразу сделали прихожую теснее. Но я не обратила внимания. Я уже спала – впервые за девять дней больше двух часов подряд, потому что Зоя забрала Тёму, прижала к плечу и ходила по коридору, бормоча что-то без мелодии.
Полная история 👇
