Муж переписал квартиру на свекровь, к вечеру лежал иск суда у тарелки/
Лист с гербовой печатью лежал рядом с тарелкой. Я положила его ровно, параллельно ножу – как привыкла раскладывать чертежи на рабочем столе. Синяя печать внизу ещё пахла канцелярией: влажной бумагой, чем-то казённым. Эдик мыл руки в ванной. Вода шумела за стеной, и он насвистывал – рекламный мотив, приставучий, глупый, подхваченный три года назад из телевизора.
За сутки до этого мир выглядел иначе. Или я просто не знала, в каком мире живу.
***
Понедельник начался как обычно. Будильник в шесть тридцать, кофе на плите, косички Полины – она не признавала хвост, только две косички, и чтобы ленты одного цвета.
Эдик уехал раньше. Бросил из прихожей: «Мне к восьми, пока» – и хлопнул дверью. Чай допивать не стал. Чашка осталась на столе с круглым следом на клеёнке. Я убрала её в мойку. Каждое утро одно и то же: две чашки – мою с кофе, его с недопитым чаем. Ритуал, который я давно перестала замечать.
В маршрутке Полина прижалась щекой к моему рукаву.
– Мам, а почему папа никогда с нами не завтракает?
– Ему рано вставать, зайка. Работа.
Она кивнула. Пять лет – и уже привыкла к этому ответу. Как и я. Привыкла, что Эдик уходит до завтрака. Что Римма Аркадьевна звонит ему каждое утро ровно в семь пятнадцать. Что после её звонка у него ссутуливаются плечи – чуть-чуть, на миллиметр, но я это видела.
Римма Аркадьевна. Свекровь. Женщина с крупными серьгами-кольцами, которые она носила даже дома, и с голосом, занимавшим любую комнату целиком. Мы с Эдиком расписались семь лет назад. На регистрацию она пришла в тёмно-вишнёвом платье. Я тогда подумала – показалось. Потом поняла: не показалось. Она действительно хоронила своего маленького Эдика, послушного, домашнего, всегда рядом. А вместо него появился чей-то муж. И Римма Аркадьевна этого не приняла.
Полная история 👇
