В санатории вдова села к вдовцу за один столик, через год там же расписались.
Я не хотела ехать.
Путёвку оформил профком ещё в августе – льготная, по договору фабрики с санаторием, двенадцать дней. Я дважды ходила возвращать. В первый раз Зоя Ильинична из бухгалтерии перехватила у двери отдела кадров, забрала бланк и сунула обратно в папку.
– Горит путёвка, Люда. Пропадёт. Съезди хоть суставы размять.
Во второй раз начальница смены Рита прижала к стенке у раздевалки, между шкафчиками, и сказала тихо:
– Люда, тебе надо. Тринадцать месяцев. Ты на смене держишься, а дома сидишь одна.
Рита знала. Мы жили в одном подъезде двадцать лет. Она видела, что свет в моих окнах гаснет в восемь, а до этого горит только на кухне.
Я согласилась. Не потому что Рита убедила. А потому что мне нужно было вернуться туда, где всё закончилось. И попрощаться.
Приехала в воскресенье, к обеду. Октябрь выдался тёплым – градусов пятнадцать, листва на берёзах ещё держалась, жёлтая с прозеленью. Санаторий стоял на пологом холме: три корпуса буквой «П», между ними – дорожки, посыпанные мелким гравием, и длинные скамейки с облупившейся зелёной краской. Из окна первого этажа тянуло хлоркой от бассейна. Я вспомнила: Борис в прошлый раз ходил в этот бассейн каждое утро, а я не ходила – забыла шапочку.
Администратор – женщина с короткой стрижкой и значком на лацкане – выдала ключ от палаты триста двенадцать. Третий этаж. Я попросила именно третий. На второй не зайду.
На втором этаже, в палате двести четвёртой, тринадцать месяцев назад умер Борис. Мы приехали вместе, по такой же путёвке – ему давление подлечить, мне суставы. Одиннадцатый день из двенадцати. Чемоданы уже стояли у двери. Борис лёг отдохнуть после обеда и не проснулся. Я вернулась с процедуры, увидела его – и побежала к медсестре. Пока бежала по коридору, пока стучала в дверь медкабинета – его уже не вернули.
Полная история 👇
