Свекровь требовала золото покойной матери, невестка положила перед ней завещание.
Пакет она принесла большой – белый, шуршащий, с верёвочными ручками. Я заметила его ещё из прихожей, когда снимала рабочие кроссовки. Он стоял на стуле у кухонного стола – пустой и аккуратно расправленный, будто ждал.
Алла Евгеньевна сидела за столом и пила чай из моей кружки. Из той, с рыжим котом, которую подарила мне мама на тридцатилетие. Последний мой день рождения при ней.
– Кирочка! Наконец-то! – свекровь поднялась, одёрнула юбку. – Я уже час тут сижу. Заходи, чайник горячий.
Я прислонилась к дверному косяку. Двенадцатичасовая смена на скорой. Четыре вызова подряд после обеда, последний – к пожилому мужчине с давлением. Девятый этаж, лифт не работает третью неделю. Мы с напарником Лёшей тащили носилки на руках, а жена пациента семенила впереди и повторяла: «Осторожнее, тут порог». На каждом этаже – порог. И на каждом – «осторожнее».
Мне хотелось под горячую воду. Мне хотелось сесть и не шевелиться хотя бы полчаса. Но Алла Евгеньевна уже шла навстречу, улыбалась и тянула руки.
Я подставила щёку. Пальцы свекрови – тёплые, с широкими подушечками от тридцати лет за раскроечным столом – крепко сжали мне плечи.
– Худая стала, – сказала она. – Тимофей не кормит?
– Тимофей в командировке. Третий день.
– Знаю, он мне вчера звонил. Ну ничего, посидим вдвоём, поговорим. Столько новостей!
Она говорила на полтона громче, чем нужно. Привычка: тридцать лет в ателье, рядом гудят швейные машинки, и голос сам поднимается, чтобы перебить фон. После пенсии громкость не убавилась.
Полная история 👇
