Тётя жениха зачитала на тосте завещание, невеста уехала до горячего.
Конверт лежал на кухонном столе – между солонкой и недопитой чашкой. Белый, плотный, с фиолетовой нотариальной печатью в правом углу. Я убрала его в сумку и застегнула молнию дважды.
На часах половина десятого. Свадьба назначена на два. У меня четыре с половиной часа, чтобы передумать.
Платье я выбрала ещё в апреле – тёмно-синее, на пуговицах до горла, без оборок. Фая одобрила бы. Она всегда говорила, что женщина за шестьдесят должна одеваться так, будто ей есть чем заняться, а не так, будто есть что прятать. Фая вообще много чего говорила. Теперь приходилось вспоминать за двоих.
Моя старшая сестра Фаина ушла в сентябре прошлого года. Шестьдесят четыре – не тот порог, за которым прощаются с жизнью. Но она ушла. Тихо, за три недели, будто составила план и выполнила по пунктам.
Завещание Фая оформила ещё летом, когда диагноз из подозрения стал прогнозом. Я узнала об этом в августе, в палате, где пахло не лекарствами, а дождём – форточку сестра держала открытой, несмотря на протесты медсестёр.
– Зоечка, – сказала она тогда, и голос у неё стал другим, лёгким, без привычного нажима. – Квартиру я оставила Лике.
Лика – внучка Фаины. Дочка моего племянника Глеба от первого брака. Десять лет, цветные фенечки на запястьях и привычка рисовать на всём, что попадётся. Глеб развёлся пять лет назад, бывшая жена Алла забрала дочь, но Лика каждые выходные приезжала к бабушке на Ленинградский. Три комнаты, потолки три двадцать, две минуты от метро. Фая называла это «Ликин парашют».
Полная история 👇
