Бывший шёл за опекой сына, а жена принесла распечатку его чата с собутыльниками.
Сменные кроссовки я нашла в рюкзаке Тимура в понедельник утром. Синие, с белой подошвой, на полразмера больше школьных. Они лежали на самом дне, завёрнутые в пакет из-под хлеба.
– А в-вдруг п-папа заберёт п-после уроков, – объяснил сын, не поднимая глаз. – У него д-дома мои т-тапки грязные.
Ему семь лет. Первоклассник с заиканием и рюкзаком, в котором лежали запасные кроссовки – на случай, если взрослые решат за него.
Я убрала их обратно. Застегнула молнию. Ничего не сказала, потому что не смогла бы сказать ровно.
– Давай язык, – я присела перед ним на корточки, достала карманное зеркальце. – Покажи мне «ш». Помнишь, как тренировали?
Тимур зажал кончик языка между зубами и выдохнул – осторожно, будто задувал свечу на расстоянии. Звук получился с хрипотцой, но верный.
– Отлично. Ещё раз. Теперь «ша-шу-ши».
Он повторил. Я работала логопедом в детском саду уже шесть лет, но сына по-прежнему исправляла сама – каждое утро, до завтрака, пока голова свежая. Заикание у Тимура началось через месяц после развода. Два года назад мальчик молчал целую неделю, а потом заговорил – и буквы стали спотыкаться друг о друга, как люди в толпе.
За окном серело. Областной центр просыпался нехотя: мокрый асфальт, гул автобуса на соседней улице, запах сырой штукатурки от стройки во дворе. Я собрала Тимуру контейнер – гречка с котлетой, яблоко, пакетик сока – и проверила пенал. Два карандаша, ластик, ручка синяя. Красной не оказалось. Достала из ящика запасную и сунула внутрь.
Полная история 👇
