Дочь молчала неделю, а потом положила между мамой и мужем распечатку их сообщений.
Тридцать семь сообщений за одни сутки. Двадцать три от мамы, четырнадцать от Глеба. Я пересчитала их утром в субботу, пока Тёма мазал акварелью по ватману на кухонном полу, – и вдруг заметила: считаю. Не плачу, не набираю подругу, не строчу ответ – считаю сообщения. Как считаю на работе слоги в дневнике занятий.
Телефон лежал экраном вверх. Каждое уведомление подсвечивало потолок бледно-голубым. Я перевернула его лицом к столешнице, придавила ладонью и убрала руку. Так тише.
Мне тридцать четыре. Я логопед в детском речевом центре. Жена Глеба – шесть лет. Дочь Лидии Самсоновны – всю жизнь. И вот уже восемь из этих лет, с тех пор как папы не стало, я перевожу одного другому. Каждый день, без перерывов, без отпуска.
Вчерашняя пятница прошла по обычному расписанию. Заехала к маме после работы – привезла лекарства от давления и пакет мандаринов. Мама сварила мне кофе в медной турке, которую берегла ещё с папиных времён, и полчаса подробно объясняла, как Глеб на прошлой неделе не поздоровался с ней по телефону. Не нагрубил, нет – просто не сказал «здравствуйте, Лидия Самсоновна», а молча передал трубку мне.
– Я же не чужая, – повторяла мама, поправляя обручальное кольцо на правой руке. Кольцо болталось: палец за восемь лет без папы стал тоньше, а мама не снимала его ни разу. – Мог бы два слова сказать. Два слова, Кирочка.
Я кивала, допивала кофе и думала: ладно, приеду домой, попрошу Глеба. Он поймёт. Он всегда понимает, когда я прошу.
Дома Глеб загружал посудомоечную. Тёма уже спал. И по тому, как Глеб ставил тарелки – точно, ровно, с ненужной аккуратностью, – я знала: злится. Он всегда так: чем аккуратнее руки – тем сильнее внутри. На костяшках его пальцев темнели пятна машинного масла, которые ни один растворитель не мог вытравить за четырнадцать лет работы инженером-механиком.
Полная история 👇
