Невестка включила запись свекрови у судьи, та попросила секретаря вернуть её заявление.
Голос Клавдии Самсоновны разносился по подъезду – громкий, уверенный, без пауз. Так в универмаге, где она тридцать лет проработала товароведом, зачитывали акты о пересортице. Я замерла на площадке между вторым и третьим этажами, прижимая к груди серую рабочую папку с пластиковыми разделителями. Возвращалась с проверки. Хотела только горячего чая.
– Она ему не жена, Лариса Петровна. Она ему петля на шею. Деньги тянет, каждую копейку считает, а ему слова не скажи.
Лариса Петровна с пятого этажа отвечала тихо, неразборчиво. Я улавливала обрывки: «ну что ты... может, преувеличиваешь...»
– Я преувеличиваю?! – Клавдия Самсоновна прибавила громкости. – Я мать. Я вижу. Тимурка до свадьбы каждое воскресенье ко мне обедать ходил, а теперь – раз в месяц, если она разрешит.
Я переступила на другую ногу. Ступенька скрипнула. Голос сверху оборвался. Хлопнула дверь – Лариса Петровна ушла к себе. Через секунду ещё одна – Клавдия Самсоновна тоже.
Я поднялась на третий этаж. Повернула ключ. Тимур на кухне ел суп и листал телефон.
– Привет, – сказал он, не поднимая головы.
– Привет.
Папку я поставила на табуретку у входной двери. Тимура эта привычка раздражала – он считал, что табуретка для обуви. Но за семь лет брака я так и не нашла другого места. Папка стояла ровно, не заваливалась, и каждое утро я брала её, выходя из квартиры. Одним движением. Без задержки. Аудитор не должен задерживаться.
Мы расписались в две тысячи девятнадцатом. Мне было двадцать пять, Тимуру – двадцать семь. Я приехала из Камышлова – маленького городка, где папа служил на полигоне. Мы четыре раза меняли школы: Камышлов, потом Кунгур, потом гарнизон под Читой, потом снова Камышлов. Я нигде не была своей. Привыкла.
Полная история 👇
