В поле разбирали старый сарай и нашли альбом 1983 года. На последней странице мать вклеила фото чужого ребёнка.
Сарай рухнул тихо. Артём подвёл трактор, зацепил тросом центральную балку, выжал сцепление, и старые доски сложились внутрь с глухим выдохом, будто уставший человек опустился на лавку. Пыль поднялась до самых вишен. Вера стояла у плетня, засунув руки в карманы ватника, и думала, что так, наверное, выглядит, когда из памяти выпадает целый угол.
– Тётя Вер, вы не стойте у ветра, пыль в лицо, – крикнул Артём из кабины и высунулся в приоткрытую дверцу. На нём была масляная спецовка, рукав подвёрнут до локтя, и на запястье розовел старый ожог от сварки – Артём работал механиком в райцентре, каждый месяц что-нибудь себе жёг.
– Ничего, Артёмка. Пусть в лицо.
– Ну смотрите. Только платок-то накиньте.
Она не стала. Пошла к развалу. Ноги увязали в сухой земле – сентябрь в этом году стоял сухой, третья неделя без дождя. Полынь по краю огорода выгорела до серебра и пахла резко, как всегда в эту пору, как пахло её детство. Мать говорила: «Полынь душу чистит». Мать говорила много такого, простого, короткого, годного на всю жизнь. Но теперь матери нет уже второй год, а сарай, в котором отец когда-то держал инструмент и где Вера пряталась от гнева бабки, лежит теперь горкой тёмных досок.
Брат Николай подошёл с другой стороны двора. Плечи у него были сведены вперёд, как у многих шофёров, – тридцать лет за баранкой грузовика оставили свой отпечаток. Он откашлялся.
– Надо разобрать, посмотреть что к чему. Потом вывезем.
– Посмотрим.
– Ты только не расстраивайся, Верь. Сарай – он сарай. Мать сама говорила: ветхий, завалится на кого.
– Я и не расстраиваюсь.
Николай посмотрел на неё и промолчал. Он всегда так делал, когда понимал, что сказал лишнее.
Они начали разбирать. Артём подтаскивал тяжёлые куски и складывал штабелем у забора. Вера руками в грубых перчатках доставала из-под завалов старое: ржавый серп без ручки, кусок кожаной уздечки, позеленевшую жестяную коробку с гвоздями, пустую керосиновую лампу. Руки у неё были в мелкой сетке тонких линий – сорок лет агрономом в совхозе, а потом в фермерском хозяйстве, кожа помнила каждую борозду, каждый май, когда проверяют всходы голыми пальцами.
– Ничего особенного, – сказал Николай, отряхивая ладони.
– Угу.
И тогда она нашла альбом.
Полная история 👇
