Свекровь требовала извинений при детях, невестка тихо сказала пошли и не вернулась.
Каждое воскресенье я доставала её сахарницу. Белую, фарфоровую, с синей полоской по краю и сколом на крышке – маленьким, с ноготь мизинца, но я видела его каждый раз, будто впервые. Сахарница жила на второй полке, за кружками. Чужие руки не нашли бы. А мои находили девять лет подряд.
Два куска рафинада Ларисе Самсоновне. Один – Денису. Себе – ничего.
Четыреста с лишним чашек, если считать по воскресеньям. Я не считала специально. Само посчиталось – однажды ночью, когда лежала без сна и думала, сколько ещё таких воскресений впереди.
В то утро, двадцать третьего марта, я собирала детей к свекрови и точно знала: будет тяжело. Не от предчувствия. Просто лёгких воскресений не бывало давно.
Полина не давала застегнуть куртку. Вертелась, хватала язычок молнии, хохотала. Четыре года, характер – кремень. Я присела на корточки, поймала язычок, потянула вверх. Застегнула до подбородка. Полина тут же дёрнула обратно.
– Жалко! – сказала она.
– Жарко, – поправила я машинально. Логопед и дома логопед.
Стёпа вышел из комнаты уже одетый. Семь лет. Сам завязывает шнурки, сам наматывает шарф – криво, одна лопатка наружу, но сам.
– Мам, а бабушка опять скажет про мою куртку?
– Может быть.
– А ты опять промолчишь?
Я выпрямилась. Он стоял серьёзный, руки в карманах, и ждал ответа так, как ждут взрослые – без особых надежд на правду, но с надеждой, что хотя бы не соврут.
– Стёпа, перемотай шарф. Лопатка торчит.
Полная история 👇
