Дочь невесты включила в загсе запись где жених торгует её квартирой с матерью.
Артём появился в декабре – ровно в тот вечер, когда я принесла Полине перешитое пальто. Стоял в прихожей с картонной коробкой из кондитерской и смотрел на мою дочь так, будто кроме неё в квартире никого не было. Полина забыла поздороваться со мной.
– Мам, познакомься – это Артём. Мы в одном бизнес-центре работаем.
Он шагнул ко мне и протянул руку. Пожатие уверенное, ладонь сухая, пальцы длинные. Я машинально скользнула взглядом по обшлагу его рубашки – нитки у верхней пуговицы уже расходились, хотя ткань была плотной, дорогой. Тридцать два года за закройным столом приучают глаз замечать раньше, чем голова успевает оценить.
– Очень приятно, – сказал он. – Полина столько рассказывала. Вы швея?
– Закройщица, – поправила я. – Была. Сейчас на пенсии.
Из детской выглянула Кира. Оглядела Артёма с ног до головы, задержала взгляд на его ботинках – лакированные, но на левом каблуке стёрта набойка. Молча вернулась к себе. Ей шёл двенадцатый год, и она давно научилась оценивать мужчин, которые появлялись в их квартире. После развода Полины их было трое или четверо – ни один не задержался дольше пары месяцев.
За чаем Артём рассказывал про автосалон, где работал менеджером. Рассказывал легко, с шутками, умело подбирая темы – мне про телевизионные сериалы, Кире про блогеров. Полина смеялась, и складка между её бровями, которая поселилась четыре года назад, на время разгладилась. Я хотела порадоваться. И почти получалось.
Но дважды за вечер Артём спросил, сколько здесь комнат. А под конец уточнил – в собственности квартира или по социальному найму.
Полина ответила просто:
– Моя. Бабушка оставила по завещанию.
Моя мать отписала эту двушку Полине за три месяца до смерти. Хороший район, высокие потолки, шестьдесят квадратных метров. Единственное, что осталось у дочери после развода. Не считая Киры.
Полная история 👇
