Бывший муж явился на похороны общего сына — права первой очереди он оформил на официантку из привокзального кафе.
Мокрая земля пахла ноябрём, хотя шёл март. Снег сыпался тонкий, как мука, и таял на крышке гроба, оставляя тёмные пятна. Надежда стояла у края ямы и смотрела на свои руки. Пальцы в тёмных пятнах морилки, мелкие порезы от стамески, тупая ссадина у большого – всё это было её руками ещё вчера, когда она докрашивала комод для Марьи Ивановны с улицы Фрунзе. Сегодня руки были чужие.
Людей собралось немного. Две соседки из её двора, парень с работы сына – верстальщик из Смоленска, приехал на электричке утром. Женщина из редакции, суровая, в чёрном платке. Батюшка торопился: у него на три ещё одно отпевание в Предтече.
Артёму было двадцать восемь. Через две недели исполнилось бы двадцать девять. На столе у Надежды дома уже лежал подарок – кошелёк из толстой коричневой кожи, она заказывала у знакомого в Туле. Собиралась отвезти в Смоленск сама. Три года не ездила, а в этом году собиралась.
– Мама, – сказал кто-то сбоку.
Она вздрогнула. Никто её так не называл уже восемь лет.
Рядом стоял мужчина с опущенным левым углом рта. Лысина шла от ушей к затылку ровной подковой – такая же была у свёкра, двадцать лет как ушедшего. Правое веко слегка нависало. Под пальто – серый свитер крупной вязки, не новый, со следом пятна на груди.
– Валерий, – сказала она. Не «Валера». Просто фамилия лица.
– Я узнал позавчера. Сразу выехал.
За его спиной стояла женщина в сером пальто. Невысокая, с веснушками по скулам и переносице, не закрашенными даже на похороны. Волосы подколоты наспех, одна прядь выбилась у виска. Лет сорок или около того. Мочки ушей круглые, с заметными вмятинами – как от долгих тяжёлых серёг, которые давно сняты.
– Кто это? – спросила Надежда.
– Потом, – сказал Валерий.
Полная история 👇
