Мачеха вручила падчерице магнитофон на десятилетие. Через 30 лет та сама вставила кассету: на записи голос её родной матери.
Страница была толще осеннего листа, но не намного. Анна задержала дыхание и опустила пинцет над краем. В мастерской пахло клеем и сухой бумагой – только эти два запаха она любила больше кофе. Псалтырь семнадцатого века лежал под лампой, привезённый неделю назад из Слободского. Тёмный переплёт облупился, а лист сто восемнадцатый держался на волоске.
Пальцы у неё были в мелких белых полосках. Реставраторы знают этот рисунок – следы от скальпеля, частые, как царапины от кошки. У Анны они были с двадцати лет.
Телефон зазвонил, когда пинцет почти коснулся бумаги.
– Тьфу, – сказала Анна вслух и отложила инструмент.
На экране горело имя: «Лариса Петровна». Анна подержала телефон на ладони. Потом всё-таки нажала.
– Да.
– Аня. – Голос у Ларисы был сухим и ровным, как всегда. – Я приготовила коробки. Если ты не заберёшь в эту субботу, я отдам в благотворительный приём.
– Какие коробки?
– Мы же говорили. Отцовские вещи. Я переезжаю.
Анна опустила взгляд на псалтырь. Лист ждал.
– Приеду, – сказала она. – В субботу.
– Ладно. До субботы.
Лариса всегда заканчивала так. Ладно, до субботы. До воскресенья. До звонка. Ни «целую», ни «обнимаю», ни «я рада». За тридцать три года – ни разу.
Анна положила телефон и вернулась к пинцету. Но руки уже не слушались. Она выключила лампу, сняла перчатки и вышла на воздух.
Киров в октябре пах мокрой листвой. Над Вяткой висел низкий пар. Анна постояла у стены музея, посмотрела на реку и подумала то, что думала давно – лет двадцать точно. Что Лариса – холодный человек. Не злой. Просто холодный. Не обняла ни разу. Не погладила по голове. Не принесла в постель чай, когда болела грипп в шестом классе. Просто поставила кружку на тумбочку и ушла.
Полная история 👇
