Акушерка спрятала отказника, через двадцать лет он стал главврачом того же роддома.
Я шла по коридору роддома и считала шаги. Сто двадцать два от входа до лестницы на второй этаж – за столько лет ни разу не сбилась. Каблуки стучали по новому кафелю, и звук был чужой: раньше здесь лежал линолеум, зелёный, стёртый вдоль стен до серого. Его заменили давно. А тогда, в девяносто четвёртом, он ещё был.
Костя позвонил утром. Голос ровный, спокойный – как всегда, когда волнуется.
– Мам, приходи к трём. Будет собрание. Хочу, чтобы ты была.
Я не стала спрашивать зачем. Знала.
Надела единственный пиджак, который ещё сидел как надо. Причесалась. Посмотрела в зеркало: шестьдесят лет, короткая стрижка, рыжина давно выцвела до соломенного. Руки – те же. Широкие ладони, короткие пальцы, кожа тонкая, вены проступают. Руки акушерки.
В девяносто четвёртом мне было двадцать семь. И я работала здесь.
***
Ту ночь я помню по запаху. Хлорка и мокрый снег из форточки – февральская смесь, от которой першит в горле. Роддом у нас маленький, районный – двухэтажный кирпичный дом на улице, которую все называли «больничной». Родильный зал наверху, кабинеты и приёмная внизу. Два врача на всё отделение, четыре акушерки, нянечки. Ночью – один врач и одна акушерка.
Я сидела в ординаторской и заполняла тетрадь. Обычная, в клеёнчатой обложке, коричневая, из канцтоваров за углом. Я завела её в первый рабочий день и с тех пор записывала каждого принятого ребёнка. Имя. Дата. Вес. Просто строчка. Но мне было важно – каждый из них прошёл через мои руки, и я хотела помнить.
Она лежала раскрытой, когда по коридору прошлёпали тапочки. Санитарка Клава просунула голову в дверь. Крупная, краснолицая, в съехавшей косынке.
– Рая, там привезли. Одна, без вещей совсем.
Я встала. Сунула тетрадь в карман халата.
Девочка стояла в приёмной. Лет восемнадцать, может, девятнадцать. Тонкие запястья, живот под серым пальто, глаза в пол. Ни сумки, ни пакета с детскими вещами – ничего, кроме паспорта и полиса.
Полная история 👇
