Растила сына одна, на свадьбе он усадил её с дальними, мать тихо ушла навсегда.
В четыре утра цех пах дрожжами и тёплым маслом. Я завязала фартук, подвернула рукава и опустила руки в опару. Тесто податливое – оно дышит, если не торопить. Пальцы знали каждое движение: вымесить, сложить, развернуть. Двадцать восемь лет я начинала день так – пока город спал, а в цехе горели лампы и гудели печи. Костяшки в мелких трещинах, кожа на ладонях плотная, сухая. Но руки сильные. Руками я и держалась.
Костя позвонил в марте. Я закончила смену, стояла на проходной и расстёгивала куртку – весна пришла рано, к девяти уже пригревало. Его имя на экране. Обычно он звонил по воскресеньям, а тут среда.
– Мам, я женюсь, – сказал сразу.
Я остановилась у турникета. Охранник за стеклом поднял голову.
– Когда?
– В июне. Двадцать второго.
Руки пахли сдобой. И я вдруг подумала, что на свадьбе сына от меня тоже будет пахнуть хлебом. Ну и пусть. Это – я.
– Костенька, – я прижала телефон ближе. – Поздравляю.
Он засмеялся – легко, как в детстве, когда приносил пятёрку из школы. Потом стал рассказывать про Жанну. Я знала о ней два года. Он привозил её однажды, зимой. Высокая, тонкая, спину держала прямо – будто ей вставили линейку между лопаток. Улыбалась вежливо. Чай пила из моей кружки с отколотой ручкой и ни словом это не отметила. Я тогда подумала – воспитанная. А потом: может, просто безразличная. Впрочем, за один вечер разве поймёшь.
Костю я растила одна с его шести лет. Муж ушёл летом две тысячи шестого. Утром был, а вечером на тумбочке лежала записка: «Прости. Не могу». Два слова. Ни алиментов, ни звонков, ни открытки на Новый год. Первые три года я ждала хоть чего-нибудь. Потом перестала.
Полная история 👇
