Свекровь решила имя внука, в роддоме невестка вписала своё и подписала одна.
Я размяла кисти перед дверью – левая, правая, по кругу. Привычка от скорой, где пальцы должны были слушаться с первой секунды. Только сейчас не вызов. Ужин у свекрови, суббота, март.
Алла Гордеевна открыла раньше, чем я дотянулась до звонка. Стояла в дверном проёме – прямая спина, которая не касалась косяка. Высокие скулы с впалыми щеками делали лицо острым, будто каждая линия вычерчена с нажимом. Она и дома держалась так, словно вела приём в кабинете.
– Заходите, – сказала она. Не мне. Славе, который стоял позади и привычно сутулил широкие плечи.
Мы разулись. Слава прошёл на кухню по знакомому маршруту – коридор, поворот, третья дверь слева. Я задержалась, потому что Алла Гордеевна не отступила, и пришлось протиснуться мимо неё боком. Живот на шестом месяце не позволял двигаться незаметно.
– Располагайся, – бросила она мне в спину. С интонацией, которая значила: место своё знай.
На кухне – три тарелки, салат, котлеты, компот в графине. У Аллы Гордеевны всё стояло ровно: вилки параллельно ножам, салфетки треугольником, хлеб в корзинке по центру стола. Она и жизнь свою расставляла так – параллельно, ровно, без лишнего.
Ели молча. Слава хвалил котлеты. Подкладывал себе салат, вертел ложку в стакане с компотом. Я жевала и чувствовала, как сын толкается – пинал под рёбра, активный с самого утра.
А потом Алла Гордеевна встала, ушла в комнату и вернулась с блокнотом. Толстый, в тёмной обложке. Я видела его раньше – свекровь записывала туда рецепты, адреса, даты прививок Славы двадцатилетней давности. Блокнот был чем-то вроде семейного свода правил.
Полная история 👇
