Публикации канала «Написано жизнью»

Аист, что взялся меня подбросить до родительского дома, оказался жутко косоглазым. Выронил у детского дома, курица щипаная. И сразу всё пошло наперекосяк. К сорока годам, правда, выкарабкался я из той ямы, в которую забросила меня придурковатая птица. Дом построил, жену завел, машину подержанную купил. Осталось что-то посадить и кого-то вырастить. Одного вырастить с Ленкой сможем. О втором и не думали. Именно о посадке, росте и мерзком дождливом утре я и размышлял, заваривая кофе. Семейные трусы мирно колыхал сквозняк. Семейными трусами я обзавелся гораздо раньше самой семьи. Какая ирония. В стекло балкона постучали. Ребятня снова голубей булыжниками воспитывает? Аиста на вас нет, хулиганы. Постучали снова. Затем еще. Кто там? Третий этаж. Отодвинул занавеску. На балконе топтался тот самый косоглазый аист из детских фантазий. — Изыди, тварь, — крикнул я с перепуга. Бутерброд совершил прыжок головою вниз. — Петрович, извини меня, — аист просунул тонкую голову в щель приоткрытой балконной двери, — виноват, признаю, виноват. Щипай! Лучше из правого крыла, оно больше. — Проваливай, — я попытался выпихнуть длинную шею-палку обратно на улицу. Схватился за нее обеими руками. — Пеитровищ, не дурр-р-р-и, — закашлял аист, — сфушай, шо кажу. — Ты еще и говорить надумал, — не унимался я, — завяжу сейчас на узел, скотина. — Я ф ифвинениями прифетел. — Поздно ты прилетел, носатый. Звонок требовательно запиликал. Ленка пришла. — Пшел вон, — сказал я аисту, вытолкнув-таки птицу на балкон. — Чтобы исчез, когда вернусь. На автомате развернулся и побежал к двери. — Прафти, Петрофич, — аист дотянулся до форточки, — прафти. Я фсё ифпрафил. Ленка заскочила в квартиру мокрая и счастливая. Волосы к щечкам прилипли, глаза светятся. Аиста тоже встретила? Не дав мне проронить и слова, она бросила зонт в сторону, кинулась на шею. — Четверо! Четверо! — заверещала она на всю квартиру. — Что «четверо»? — непонимающе я уставился на нее. — У нас будет четверня! — не унималась Ленка. — Четверо маленьких карапузов! И тут я связал воедино слова аиста с нашей четверней. Пулей выскочил на балкон. Косоглазый аист только-только взмыл. Я попытался ухватить его за хвост. Не успел. — Стой, скотина! — прокричал я ему вслед. — Стой, носатый! — Ифпрафил! — донеслось сверху. Я развернулся. За спиной стояла Ленка. И плакала от счастья. В. Гусаченко

На родителей часто обижаются. Кричали. Мало внимания уделяли. По затылку ударили. Не купили игрушку. Выясняли отношения между собой. И мало любили - вот и психолог подтвердил: вас не долюбили! Откуда психологу знать некоторые вещи? Которые мы сами не знаем? Не помним или внимания не обратили? Я приехала к папе с восьмимесячной дочкой, на каникулы. Сдала сессию и приехала. Ребенок плоховато спал и орал, честно говоря. Но я привыкла и вставала, укачивала. И папа в первую же ночь показал лайфхак, как сейчас говорят. Он принес коврик, подушку и положил рядом с детской кроваткой. И пояснил, что спать будем на коврике, по очереди. Очень удобно, не надо с кровати вставать. Или лучше я буду спать на кровати, а он - на коврике. Полезно для спины. Это раз. А во-вторых, он так год спал, пока я была младенцем. Мама тоже училась на дневном в медицинском, а папа работал в психиатрической больнице врачом и на "Скорой" подрабатывал. И ночью спал на коврике у моей кроватки. Удобно, полезно и можно быстро оказать младенцу первую помощь. Так он год спал на коврике, чтобы поскорее встать и устранить причину плача. Да и не уснешь крепко. Всегда на страже, так сказать... А я и не знала. Он не рассказывал. И никто не рассказывал. И не клялся в любви, не бил себя в грудь, не кричал: "Я ночей не спал! Я всем пожертвовал!"... Подумаешь, спал на коврике. И снова выразил готовность так же спать. Ведь иначе и быть не может, правда? Так что не все родители говорили со значением и часто: "Я люблю тебя!". Как-то не принято это было. А просто отдавали лучший кусочек, тратили последние деньги на самые красивые башмачки, бегали за лекарством в ночную аптеку и спали на коврике. Или не спали, когда мы орали и болели. И если психолог может нас долюбить за родителя - это хорошо. А если нет - не стоит так говорить, пока не узнаешь детали. Вся любовь - детали, про которые даже мы не всегда помним и знаем... Анна Кирьянова

Оставила сына... Жила у нас Люда. Женщина работящая, двужильная, можно сказать. Муж ее, Степан, лет тридцать назад собрал свои пожитки в старый чемодан да и ушел к другой бабе в соседнее село. Ох, как она выла тогда, милые мои... Сядет на крыльцо, обхватит колени руками, а слезы так и катятся по щекам, прямо на выцветший подол ситцевого халата. Но горевать долго в деревне некогда - скотина мычит, огород травой зарастает, а главное - две дочки на лавке сидят, глазенками хлопают. Старшая, Верочка, в отца пошла - тихая, незаметная, как серая мышка. Лицом, не в обиду будь сказано, простовата была. Бывало, зайду к ним, а Вера сидит у окошка над швейной машинкой склонится и молчит всё. Односельчане на нее смотрели да вздыхали: «Ох, несладко девке придется, кто ж на такую позарится...» И ведь сама Вера в это поверила. Как школу закончила, пошла на нашу зареченскую почту работать. Там в бумагах с головой и зарылась. Пахло от нее всегда по-особому, почтовому - краской от районных газет, да новенькими конвертами. Ребята деревенские на танцы в клуб бегут, магнитофонна всю улицу заливается, а Вера вечером калитку на щеколду запрет, и сидит у печки с книжкой. Душа у нее была - чистый колодец, да только никто в тот колодец заглянуть не трудился. А вот младшая, Наташка... Батюшки, ну до чего хороша уродилась! Глаза - как небо июльское, идет по улице - словно лебедь плывет. Только вот ветер у нее в голове гулял. Как аттестат получила, так упорхнула в районный центр. Домой приезжала редко, всё больше на попутках с дальнобойщиками. Выйдет у сельпо на каблучках высоченных, курточка на ней кожаная, приталенная, модная. Волосы русые по плечам рассыпаны, на солнце блестят, а губы красной помадой накрашены. Откуда деньги на наряды брала - не рассказывала, только смеялась звонко да матери тысячу-другую на стол кидала. Люда те деньги брала, руки об фартук вытирая, а сама глаза прятала. Материнское сердце, оно ведь всё чует, да сказать боится. И вот, знаете, как бывает... Прошло года четыре. Стою я как-то у окна, герань поливаю на подоконнике. Смотрю - пылит по дороге рейсовый ПАЗик. Остановился, а из него Наташка наша спускается. Только не лебедь уже. Лицо осунувшееся, под глазами тени темные, а под плащом - живот выпирает. Вернулась, значит, красавица. Деревня, она ведь как улей, враз загудела. Кто отец? Где он? А Наташка молчит, только губы кусает. Люда тогда постарела за одну ночь, всё корвалол у меня просила. Но тут, на удивление всем, посватался к Наталье наш тракторист, Витя. Парень он был хороший: спокойный, работящий.Он по Наташке еще со школы сох. Как узнал, что вернулась, пришел к Люде в дом. Встал у порога, руки свои рабочие, не зная куда деть, просто в карманы сунул, откашлялся тяжело, чтобы голос не дрогнул, и говорит басом:

Главное, что не переборщила👍

Свекровь хотела сгубить беременную невестку, но погубила свою жизнь Всякий раз, когда Алексей пытался заговорить о предстоящей свадьбе с Дашей, лицо Елены Васильевны каменело. Одно упоминание этой девушки действовало на нее раздражающе, и любые попытки сына отстоять свои чувства пресекались холодным, безапелляционным тоном. Елена Васильевна была твердо убеждена, что выбор сына — роковая ошибка. Даша казалась ей блеклой, ничем не примечательной девицей из слишком простой семьи, которая непременно потянет Алексея на дно. На деле же избранница сына отличалась кротким нравом, миловидностью и искренней добротой, а ее родители славились в округе исключительным трудолюбием и порядочностью. Однако для прагматичной матери эти качества не имели никакого веса. В ее далеко идущих планах место невестки давно было закреплено за Оксаной — дочерью местного председателя. — Послушай моего совета, сынок, не строй иллюзий, — строго отчитывала она Алексея, всем своим видом демонстрируя житейскую мудрость. — Уж я-то знаю толк в людях и вижу, где тебя ждет благополучие, а где — беспросветная нужда. — Матушка, пойми ты наконец! Свет мне без нее не мил! — с отчаянием в голосе сопротивлялся Алексей. — Зачем ты мне эту Оксану сватаешь? Что в ней особенного? — А ты пошевели мозгами! — тут же парировала Елена Васильевна. — Ее отец тут главный. Войдешь в такую семью — сразу выбьешься в люди, высокую должность получишь. Или мечтаешь до старости баранку крутить и грязь глотать? — Не нужны мне никакие должности, если рядом Даши не будет. Она для меня всё, — тихо отвечал он, спрятав лицо в ладонях. — Подумать только, какие нежности! — возмущалась мать, всплескивая руками. — Когда нас твой отец бросил на произвол судьбы, мне было не до сантиментов! Я все здоровье положила, чтобы поставить тебя на ноги. А ты готов перечеркнуть все мои старания ради какой-то блажи? — Давай прекратим, мама. Одно и то же каждый день повторяем, — вздыхал Алексей, избегая открытого скандала. — У него, видите ли, чувства! А чувствами этими семью прокормишь? В карман их положишь? — Разве всё на свете измеряется выгодой? — произнес он в пустоту. Отвечать на это Елена Васильевна не считала нужным. Зачем философствовать, когда на кону стояло блестящее будущее? Оксана была девушкой видной, хваткой, с гордым нравом — за ней многие ухлестывали, но она благоволила только Алексею. К тому же, работа Алексея личным водителем у председателя явно была не случайностью: в поселке шептались, что это именно Оксана попросила отца пристроить приглянувшегося парня. Для матери это был верный знак. Она уже рисовала в воображении богатую свадьбу, переезд сына в город и престижную учебу при поддержке влиятельного тестя. Однако к концу лета все эти воздушные замки рухнули. Известие о том, что Даша ждет ребенка, не оставило Елене Васильевне пространства для маневра. Пришлось готовиться к бракосочетанию. На самом празднике свекровь сидела чернее тучи, буравя невестку тяжелым, испепеляющим взглядом. Родители Даши всё понимали, но ради счастья дочери и будущего внука старались не обращать внимания на холодный прием, тем более что сам Алексей души не чаял в своей избраннице. Среди гостей была и Оксана.

Поехала я от сестры домой на поезде. Ехать 12 часов. Купила место в купе, сначала ехала одна. Примерно часа через три подсела ко мне молодая мамочка с ребенком около трех лет. Мальчик был гиперактивный, он ни секунды не сидел на месте. Матери своей вообще покоя не давал, мог ее то пнуть, то ударить, орал на весь вагон и много чего. Как я поняла, он не разговаривает, издавал только звуки и мычание. Спустя три часа поездки, девушка попросила последить за ним пять минут, пока она сходит в туалет. Я по доброте своей согласилась, но потом очень пожалела об этом. Как только мама его вышла, он тут же переключился на меня. Сначала пнул меня, я сделала замечание, а он рассмеялся и плюнул мне прямо в лицо. И тут я не сдержалась и как то так машинально получилось, что дала подзатыльник, совсем тихонько, но он такое устроил... Начал кричать так, будто я его убиваю! Забегает испуганная мамочка с вопросами, что случилось? Я соврала, сказала что ударился немного. Я человек не конфликтный, боялась, что девушка начнет разборки. После этого она со мной не общалась всю оставшуюся дорогу, видимо что то заподозрила, ребенка брала с собой в туалет. А мне до сих пор не по себе и очень стыдно, что я подняла руку на чужого ребенка. Надо было признаться все таки, что произошло на самом деле и попросить за это прощение. Я 100% виновата, но вот интересно, почему родители позволяют своим детям вести себя так? Терпят от детей унижения, не объясняют, как это плохо. Мама эта за всю поездку не приняла никаких мер, чтобы его успокоить и что то объяснить.

В детстве я ужасно не любила колготы. Вот те самые в рубчик. Две полоски сзади, одна спереди. Почему-то колготы никто никогда не дотягивал до нужного места. И если юбка задиралась, было видно, как две полоски провисают. Что хранил в себе этот провисающий пузырь, в нашем раннем детстве, было главной вариативной загадкой для всех родителей. Вот летом хорошо. Летом колготки не нужны, но так вышло, что я полюбила Илюшу Файзулина осенью. Любовь всегда приходит не вовремя… У Илюши были кудри и французская фамилия, которая позже в школе оказалась татарской. Мне нравилась его мягкая буква «р». Даже когда он говорил: «дурра придурррачная», это звучало мило, словно его вынуждают ругаться, а он сопротивляется. И вот эта борьба и непреклонность выдавали в Илье большое геройство. Ещё у моего избранника слегка косил глаз. Но воспитатель нам всем сказала, что глаз не косит, а это такая загадочная поволОка. А шкафчик… У Ильи на шкафчике был нарисован трактор. Трактор — это про мужество. Все женщины об этом знают. Итак, было решено — влюбиться! Если Файзулин не приходил в садик, мой пузырь на колготах болтался на уровне колен. Но когда он был в группе… Я тянула их до треска, до боли, со всей силы своей любви. Ведь этот пузырь — самое неэстетичное в жизни каждой девочки. Вот у принцессы в «Бременских музыкантах» был сзади пузырь? Если вы не присматривались, я скажу вам, что нет! А у Мэри Поппинс? Вы видели у Мэри, когда она танцует, висящие между ногами колготы?? Нет! Мне нужно было проявляться. Показать Илюше, что я тоже вся противоречивая и загадочная. У нас в садике были двухъярусные кровати. Я закидывала одну ногу на лестничную перекладину, а другую устремляла вниз. Колготы красиво натягивались, получался шпагат в полёте. Да, мне было чем восхитить общественность. Висела так врастопырку, пока Файзулин не посмотрит. А так как у Илюши глаз с поволОкой, было непонятно, когда он уже посмотрел. Я и висела пока не слышала: «дурра придуррачная», — и уже тогда счастливая отправлялась на послеобеденный сон. «Почти влюбился», — думала я, улыбаясь в подушку. И всё же мне пришлось его разлюбить. Помню, стояло туманное утро. Я ждала Илью. Но уже тогда понимала, что от мужчин нужно скрывать свои чувства. Поэтому я просто незаметно стояла у шкафчика с трактором. Они влетели с его бабушкой внезапно. Бабушка торопилась, быстро сорвала с Ильи штаны… И оказалось, что у него там висят колготки! Всё это время, у него под шортами были висящие колготки… А на колготках пузырь, не только сзади, но и спереди! Спереди пузырь! Вы видели у трубадура из «Бременских музыкантов» спереди пузырь?! Если вы не присматривались, я скажу, что его там нет! Теперь даже если бы Файзулин повис в шпагате, смотрел глазом с поволОкой и кричал мягкой «р» слово «трррактор»… Ничто! Ничто не могло воскресить моих чувств. Стояло туманное утро… Это был крах. Крах моей любви.

Анна Федоровна вошла в магазин. Все, кто там находился, сразу замолчали. Она подошла к прилавку. – Одну булку хлеба и макарон. Продавщица кинула перед ней то, что женщина просила. – С такой-то пенсии, можно купить чего-нибудь еще. Пожилая женщина ничего не ответила, молча отдала деньги, положила в сумку, которой было не меньше ста лет свои покупки, и вышла из магазина. – Бабы сразу заговорили. – Какая! Ходит, как оборванка, ничего толком не покупает себе, наверное, на золотой гроб копит. – Да уж. Люди, когда у них горе случается, как-то мягче становятся, а эта, посмотрите, зазналась. И куда она только деньги девает? Одна из женщин, довольно молодая, спросила: – А что случилось-то? Ну, экономит бабка, и что? Они старые все такие. К ней повернулись все разом. -Да ты же ничего не знаешь! -Не знаю. Маргарита приехала в это село всего полгода назад. Женщиной была общительной, да и муж у нее не просто человек, а фельдшером тут стал, поэтому она сразу со всеми сдружилась. -Эта Федоровна, как позор нашего села! Все, понимаешь. Все, Рит, хоть что-то делают. А она ничего. Мы же каждый раз на лучшее село выдвигаемся. Председатель у нас знаешь, какой? Вот, если бы победили, то нам бы тут памятник поставили. Пушкину! -Сергеевна, совсем ты дура к старости стала! Ну, какому Пушкину? Есенину. Одна из старушек презрительно посмотрела на ту, которая вела рассказ. Тут вмешалась третья. -Обе вы ни бум-бум! Тогда бы нам дорогу сделали до трассы новую… -Ты-то, Семеновна, откуда это знаешь? -Откуда надо! У меня источники информации проверенные. Маргарита замотала головой: -Ничего не понимаю! Женщина эта чем помешала? -Ну, как чем? Каждый раз перед смотрами, мы тут в деревне все скидываемся. Ну, чтоб комиссию, как полагается встретить. Клуб там покрасить, шарики развесить, ну и всякое такое. А Анька-никогда! Мы ей сколько раз говорили-ладно бы, получала мало, так нет же! Пенсия-то у нее хорошая, а на благое дело не скидывается. Рита совсем растерялась. -И по многу складываетесь? -Так кто сколько может. Кто тыщу, а кто и две. -Тут же столько дворов… Это можно за раз самому дорогу построить. Семеновна махнула на Риту рукой. -И ты туда же! Ну, чего мы эту дорогу строить должны, если мы ее выиграть можем! Ты что думаешь, что наш председатель дурак? Рита усмехнулась. -Нет, конечно… Так а про какое горе вы говорили? Не понимаю? Как все взаимосвязано? Снова говорить начала та бабка, которая начинала, которую все называли Сергеевна: -Понимаешь, Маргарита, у Анны внучка была. Болела она сильно. Ну, как Федоровна ее только не пыталась вылечить, так не получилось у нее. Лет уж 6, как она ее схоронила. И все, как подменили бабу. Жадная стала. Себя голодом морит. А раз в месяц ездит в город. Мы уж думали, что она в секту какую вступила. Решили поговорить с ней, чтоб не позорила наше село. И что ты думаешь? Она же нас на порог не пустила! -Ну, так у человека горе… Мало ли что. Может быть, она в церковь ездит. -Да в какую церковь? Ты ее видела? Какая-то сатанистка. Рита покачала головой. Странные здесь старушки. Их председатель, похоже, обувает по полной, а они ему в рот заглядывают. Вот уж где секта. С Маргариты пока никто никаких денег на украшение села не спрашивал, поэтому она махнула рукой, и попыталась все забыть. Спустя месяц, а то и больше, поехала Маргарита в город, к лучшей подружке погостить. Они жили когда-то в одном воре, потом ходили в один детский садик, а потом и в один класс. Когда путь дорожки разошлись, дружбу свою они не растеряли. Только Маргарита выбрала семью, а Галя карьеру. Сейчас это был знаменитый на весь город юрист и адвокат. Иногда, к сожалению, не так часто, как им хотелось бы, Галя могла выделить день или два для отдыха. И сразу же звонила Маргарите. -Ритка-Маргаритка! Я завтра выходная! До обеда сплю, а после обеда удивленно рассматриваю тебя на кухне… Муж Риты очень хорошо относился к Гале, и отпускал жену к ней без проблем. Даже сам говорил:

Полюбили. Свадьбу хорошую сыграли. И с первого же дня – в своём доме. Андрей его вместе с отцом поставил. Высокий дом получился, статный какой-то, с глазастыми окнами, смотревшими во двор и на улицу. Двор просторный, покатый чуть, с клумбами–цветочками. А на задах постройки для скотины и огород немаленький, тянувшийся ровными грядками туда, где солнце вставало. Хозяевам чуть за тридцать, а у них уже шестеро ребятишек в доме и по двору шуршат. И это тоже – правильно. Но тут вдруг Андреева сестра младшая, Верка непутёвая, жившая в соседнем селе и ежегодно рожавшая невесть от кого, угорела от водки – не проснулась однажды утром после очередной ночной гулянки. Чё тут разговоры разговаривать? Андрей собрался. Поехал. Наталья-то куда от детей и от хозяйства. Похоронил. Всё как надо, по-людски. И домой приехал. Стоит на пороге, а впереди руками четверых племяшей с племяшками обнимает. Младшему, Вовочке, четыре. Наталья на стул села молчком и смотрит. И дети – тоже молчат и смотрят. Чего им ещё делать-то? Наталья руки фартуком отёрла да и говорит: – У меня ж даже соли не хватит, чтобы щи на всю ораву посолить. – А мы их, эт самое, и несолёный похлебаем, – Андрей жене отвечает. А сам улыбается. Ну и Наталья улыбаться стала. А чё ей делать-то? Двоюродные же кинулись к прибывшим и раздевать–раскутывать их стали. Нормальная такая семья получилась, когда дети перемешались все. И главно не много-то их получилось: всего десять на такой домище просторный. Это уже потом, в конце следующего лета, через их село как буря промчался цыганский табор. Полыхнул огнём, всё на своём пути сметавшим. После той бури многие хозяйки не досчитались цветных половиков, вывешенных на заборы для просушки, кур и уток. А у Свиридовых так даже поросёнка с заднего двора умыкнули! Только Андрея с Натальей цыгане с приплодом оставили. Вечером Наталья на крыльцо вышла, а там – свёрток из красного тряпья. Она даже сразу не поняла, что это, потому как тряпки молчали себе молча и – всё. Когда в доме уже развернула на столе – внутри парнишечка смугленький. Да хорошенький такой. Лежит, кряхтит и глазами антрацитовыми всех вокруг рассматривает. Андрей через плечо жены заглянул и сказал только: – А чё? Нормально. Теперь у нас в семье мужиков на одного больше будет, чем баб. Да и колер наш белый разбавит кудрями вороными. А Вовочка, самый до этого младший, за край стола взялся, подтянулся, рассмотрел младшего брата и говорит: – Вот нам повезло, скажи, пап! У всех цыгане поукрадали разного, а нам так даже Васеньку в подарок оставили!.. И засуетились все разом, задвигались. Начали новому брату жизнь организовывать. Дальше-то чё рассказывать? Всё как у всех: дети растут, родители стареют. Андрей вот только раз за разом стол в избе в длину наращивал. Как очередной сын или дочка в школу идёт, надо же и ему где-то уроки делать. И делали. И старались. И в доме все всё вместе делали. Когда однажды в школе на собрании учительница заговорила про трудности переходного возраста, Андрей с Натальей (на родительские-то они всегда вместе ходили) переглянулись и застыдились прям оба, потому что все эти трудности прозевали. Осталось только Васеньку не упустить.

Сельская знахарка вытащила замерзающую незнакомку. Но когда она разжала её пальцы и увидела, что та сжимала, то потеряла дар речи… Метель завывала за окнами так, будто сама зима решила стереть с лица земли и лес, и дорогу, и одинокую деревеньку Калиновку. Снежные вихри кружили в темноте, срывались с крыш, били в ставни, и казалось, что мир за пределами избы превратился в сплошную белую стену. Марфа Остаповна Кулакова возвращалась домой от сельской лавки, куда ходила за солью и спичками. Старое пальто с капюшоном, подшитое не раз, уже промокло от колючего снега, а валенки тонули в глубоких заносах. Женщина спешила, придерживая одной рукой капюшон, а другой — поводок старой дворняги по кличке Жучка. Собака, обычно лениво трусившая рядом, в этот раз вела себя странно. Она то и дело останавливалась, нюхала воздух, поднимала морду и скулила, оглядываясь на хозяйку. — Да что с тобой, дуреха? — ворчала Марфа Остаповна, но Жучка не унималась. У самого края деревни, возле старой раскидистой липы, которую местные называли «проклятой» из-за ударившей в неё молнии много лет назад, собака вдруг рванулась вперёд с такой силой, что поводок выскользнул из варежки. Жучка прыгнула в высокий сугроб и принялась яростно разгребать лапами снег, отчаянно взлаивая. — Жучка! Ко мне! Стой, окаянная! — крикнула Марфа, но пёс не слушался. Старуха, кряхтя, подошла ближе, наклонилась, пытаясь разглядеть, что там в снегу. Ей показалось, что под настом что-то темнеет — не то тряпка, не то коряга. Но собака лаяла так, словно звала на помощь. Марфа сняла варежку, протянула руку и осторожно коснулась того, что лежало под снегом. Пальцы наткнулись на мокрую, ледяную ткань. Она сгребла снег в сторону и увидела спутанные тёмные волосы, а затем — белое, как полотно, женское лицо с заиндевевшими ресницами. Сердце у старухи ухнуло вниз. — Господи Иисусе, — прошептала она, крестясь дрожащей рукой. Девушка не шевелилась. Совсем молоденькая, на вид лет двадцать с небольшим. Одета легко — тонкий пуховик, тёмные джинсы, на ногах кроссовки, совсем не для такой погоды. Одна рука была прижата к груди, а вторая безвольно откинута в сторону. Марфа Остаповна сдёрнула вторую варежку, прижала два пальца к шее незнакомки. Сначала ничего. Потом — едва уловимая дрожь. Жила билась слабо, с перебоями, но билась. — Жива, милая, жива, — выдохнула старуха. Не раздумывая больше ни секунды, она схватила девушку под мышки и потянула на себя. Та оказалась неожиданно тяжёлой, но Марфа, привыкшая к крестьянской работе, собрала все силы. Она подхватила незнакомку, перевалила её через плечо, как мешок с картошкой, и, шатаясь под порывами ветра, побрела к своему дому, до которого было шагов двести. Жучка бежала впереди, прокладывая дорогу. Изба Марфы Остаповны стояла на отшибе — старая, но крепкая, срубленная ещё её покойным мужем Григорием. Во дворе — покосившийся забор, заваленный снегом сарай, да колодец с обледенелым воротом. Хозяйка толкнула плечом калитку, протащила девушку через двор, с трудом поднялась на крыльцо и ввалилась в сени. В доме было тепло. Печка, которую Марфа топила с утра, ещё дышала жаром. Старуха уложила спасённую на старый диван в горнице, укрыла шерстяным одеялом, подложила под голову подушку. Затем быстро стянула с девушки мокрую куртку и кроссовки, укутала её ноги в сухую простыню и принялась растирать ледяные ступни. — Да что ж ты делала в такую погоду на улице, душа моя? — бормотала она, чувствуя, как руки не слушаются от волнения. — Кто ж тебя одну в метель отпустил? Девушка не отвечала. Глаза её были закрыты, губы посинели, а дыхание было едва слышным. Марфа Остаповна поставила на плиту чайник, достала из шкафа чистую ночную рубашку, попыталась переодеть гостью, но та вдруг застонала и крепче прижала правую руку к груди.

Свекровь сказала врачам в роддоме, что невестка наркоманка — последствия не заставили себя ждать. Надя родила девочку в четверг. Двадцать второго августа, под вечер. Роды были долгие, тяжёлые — почти двенадцать часов. Но когда акушерка положила ей на грудь тёплый, мокрый комочек и сказала: «Дочка у вас, мамочка», — Надя забыла про всё. Про боль, про усталость, про страх. Маленькое личико, сморщенное, сердитое, крошечные пальчики, сжатые в кулачки, — её дочь. Её Катя. Так они с Алексеем решили ещё в марте: если девочка — будет Екатерина. Алексей примчался к роддому в тот же вечер. Стоял под окнами — на третий этаж не пускали, карантин, — махал букетом ромашек и что-то кричал. Надя выглянула в окно, увидела его, заплакала от счастья. Медсестра ворчала: «Нельзя вставать, швы разойдутся», — но Надя всё равно стояла у подоконника и махала мужу. Он был самый лучший. Самый надёжный. Они четыре года вместе — и ни разу он не дал усомниться в себе. А теперь у них дочь. Семья. В пятницу она уже кормила Катю. Молоко пришло быстро, девочка сосала жадно, причмокивала, и это было самое прекрасное ощущение в Надиной жизни. Она лежала в палате, смотрела на дочь и думала: вот оно, счастье. Простое, огромное, как небо за окном. И ничего больше не надо. А в субботу утром в роддом пришла Галина Степановна. Свекровь. Надя узнала об этом не сразу. Она лежала после кормления. Катя спала в прозрачном кювете рядом с кроватью. В палату зашла заведующая отделением — немолодая женщина с усталым лицом и цепким взглядом — и сказала: — Надежда, нам нужно поговорить. Пройдёмте в ординаторскую. — А что случилось? — Надя села на кровати, сердце ёкнуло. — Пойдёмте, — повторила заведующая. — Это серьёзно. В ординаторской было двое: заведующая и врач-неонатолог, молодая женщина в очках. Обе смотрели на Надю странно — оценивающе, напряжённо. — Надежда, — сказала заведующая, — к нам поступила информация. Мы обязаны её проверить. Ваша свекровь, Галина Степановна, сообщила, что вы употребляете наркотические вещества. Что вы зависимы. И что ребёнок может находиться в опасности. Надя сначала не поняла. Слова доходили медленно, как сквозь вату. «Наркотические вещества». «Зависимы». «Ребёнок в опасности». Она смотрела на врачей и не могла произнести ни звука. — Это неправда, — наконец выдавила она. — Это какая-то ошибка. Я никогда... ни разу в жизни... — Мы должны проверить, — перебила врач-неонатолог. — Такие сигналы мы не имеем права игнорировать. Мы возьмём анализы — кровь, мочу. А до получения результатов ребёнок будет находиться в детском отделении. Под наблюдением. — Как — в детском отделении? — Надя вскочила. — Я её кормлю! Она от меня не может отдельно! Ей три дня от роду! — Мы обеспечим вскармливание смесью, — сухо сказала заведующая. — А вы пока сцеживайтесь. Молоко сохраним. Надя стояла посреди ординаторской и не могла дышать. Ей казалось, что это сон. Кошмарный сон. Что сейчас она проснётся — и всё будет как раньше. Катя рядом, в кювете. Всё хорошо. Но это был не сон. Катю забрали через час. Пришла медсестра — не та, добрая, которая помогала с первым прикладыванием, а другая, незнакомая, с каменным лицом. Молча взяла кювет и выкатила из палаты. Катя проснулась и заплакала — тоненько, жалобно. И этот плач удалялся, удалялся по коридору, пока не стих совсем. Надя сидела на кровати. Смотрела на пустое место, где только что была дочь. Потом легла лицом в подушку и завыла — глухо, страшно, по-звериному. Соседки по палате молча отворачивались к стенам. Никто не знал, что сказать. Медсёстры в коридоре переглядывались. Кто-то качал головой. Кто-то шептал: «Может, правда? Может, не зря свекровь сказала?» Слухи в роддоме — как в деревне: расползаются мгновенно. К вечеру уже шептались, что молодая мать — «конченая наркоманка», что у неё «все вены исколоты», что ребёнка «чудом спасли». Надя ничего этого не знала. Она лежала и смотрела в потолок. Потом достала телефон — руки дрожали — и набрала Алексея.

В ту ночь Сергей принес ко мне в медпункт пятилетнюю Галю на руках, стянул с головы промасленную кепку и сказал как-то совсем глухо, безжизненно: : «Семёновна, сбей температуру дочке. А Тома наша ушла. Насовсем ушла». Лицо у него было серое, а грубые пальцы, которыми он поправлял детское байковое одеяльце, мелко-мелко дрожали. Я тогда ни о чем расспрашивать не стала. Молча уложила девочку на кушетку, осмотрела, дала лекарство. В медпункте привычно тянуло йодом и валерьянкой, по стеклу сек холодный осенний дождь, а этот сильный тридцатилетний мужик смотрел на меня таким потемневшим, потерянным взглядом, что у меня самой сердце в комок сжалось и ком к горлу подкатил. Знаете, ведь я Серёжу хорошо знала. Жил он у нас в соседней деревне, в Поповке, трактористом в хозяйстве работал. Парень он был тихий, работящий. Как мать его схоронили, он совсем один в старом родительском доме остался. Всё в поле да в поле. От него всегда пахло соляркой, махоркой и свежей землей. А в конце девяностых гуляли в соседнем селе свадьбу, и там он встретил Тамару. Она была не чета нашему Сергею. Звонкая, яркая, как весенний ручей. Смеялась так, что стекла в рамах дрожали. Как они сошлись - Бог весть. Говорят, противоположности притягиваются. Только через пару месяцев после той свадьбы прибежала Тома к нему на двор, глаза на мокром месте, и призналась, что ребеночка ждет. Другой бы, может, и отмахнулся, время-то тяжелое было, смутное. А Серёжа не стал юлить. По совести решил. Собрали нехитрый стол, расписались в сельсовете, и переехала Тамара в его избу. Вскоре родилась Галенька. Девочка крошечная, светленькая, как ангел. И вот тут-то я увидела, как у Сергея душа развернулась. Бывало, закончит он свою смену, руки по локоть в мазуте, уставший так, что ноги еле волочит, а первым делом не за стол садится. Идет к люльке. Сам ночами к дочке вставал, печку топил, воду с колодца носил. Забежит ко мне в медпункт за присыпкой или ромашкой для купания, улыбается неуклюже. А вот Тамара… С ней что-то неладное творилось. Материнство ведь, дорогие мои, не всем легко дается. Это только в кино всё красиво, а в жизни - бессонные ночи, пеленки бесконечные да страх за каждую болячку. Тома начала увядать. Словно пересадили яркий цветок в темный угол, а поливать забыли. Зайду, бывало, к ним проведать, прививку сделать. Серёжа суетится, чайник на плиту ставит, а Тома сидит у окна и смотрит куда-то вдаль, на дорогу. Взгляд пустой, тяжелый. Как-то раз пришел Серёжа ко мне давление мерить. Сел на стул, плечи опустил. Я ему тонометр на руку надеваю, а он вдруг заговорил, глухо так, словно сам с собой: - Знаешь, Семёновна… Тома мне вчера сказала, что поторопились мы. Со всем поторопились. Я промолчала. Только вздохнула тихонько. А что тут скажешь? - Говорит, не своей жизнью живет, - продолжил он, глядя на свои мозолистые ладони. - Будто одна случайная встреча за нее всё решила. После того разговора Тамара стала совсем чужой. Словно тень по дому ходила. Раздражалась по пустякам, плакала часто. А когда Гале пять лет исполнилось, случился у них тот самый тяжелый разговор. Тома честно сказала, что не может больше. Ни любви у нее не осталось, ни сил. - А Галя? - только и спросил тогда Серёжа. - Не знаю, наверное плохая из меня мать, - ответила она и глаза отвела. Через пару дней он вернулся с работы, а на столе записка лежит. Собрала Тома вещи и уехала к сестре в соседний район. Разбираться в себе. Вот с этой запиской и температурящей дочкой он ко мне в ту холодную ночь и пришел.

Вот это шикарная женщина!

В Казахстане машинист заметил ребенка в степи и остановил грузовой состав Он забрал четырехлетнего мальчика в кабину и передал дежурному на ближайшей станции, который связался с родителями ребенка. Как мальчик оказался один в степи, пока неизвестно.

Андрей сказал «а мама делала иначе» про мои котлеты, и я в ту же минуту набрала его маме и позвала её на субботу. Котлеты я жарю двенадцать лет, одни и те же: фарш, лук, яйцо, батон в молоке. Андрей ест их по шесть штук и двенадцать лет говорит одну фразу. Как иначе, он не знает. Иначе, и всё. Я сказала: отлично, в субботу мама покажет. Он сказал: ты чего. Я сказала: я двенадцать лет хочу узнать, как иначе. Позвонила свекрови: Людмила Петровна, приезжайте, будем жарить котлеты, Андрей говорит, что вы умеете лучше меня. Она сказала: приеду. Купила два килограмма фарша на девятьсот рублей, на два раунда. Свекровь приехала в десять, надела мой фартук, посмотрела на фарш, на лук, на батон и спросила: а где иначе. Я сказала: это к Андрею. Андрей в дверях кухни уже понимал, что суббота пошла не туда. Свекровь сделала всё как я, только жарила на минуту дольше. Потом сказала сыну: Андрюша, я так делала всю жизнь, Рита так делает всю жизнь, иначе делаешь ты, когда ешь их холодными из холодильника в два часа ночи. Андрей съел шесть штук и сказал: вот, как у мамы. Свекровь сказала: это Ритины, я свои ещё не жарила. Он посмотрел на неё, на меня и пошёл мыть сковородку, первый раз в этом году. Мужу, который двенадцать лет говорит «а мама делала иначе»: звать маму на кухню или просто отдать ему сковородку?

Иду в гости к подруге, у которой 9-летняя дочь и 60-летняя мама. Крики взрослых и плач ребенка слышны с улицы. Бабушка сварила бобовый суп, ребенок хотел положить в суп сметану, бабушка запретила, потому что в бобовый суп сметану не кладут: так неправильно. Подруга мечется между ними. И дочь жалко, и маму обидеть нельзя. Я девочку прекрасно понимаю, бобовый суп — редкая гадость, без сметаны его есть невозможно. Но со сметаной — неправильно. Каждый из нас чуть ли не ежедневно оказывается перед выбором: сделать то, что хочется на самом деле, или подчиниться чужим требованиям. А иногда мы и сами можем выступать в роли строгой бабушки, которая точно знает, что со сметаной полагается есть только борщ. В 30 лет я решила учиться кататься на роликовых коньках. В детстве не было возможности, потом была травма, а потом было страшно и стыдно. И вот, преодолев смущение, стыд и страх, я становлюсь на коньки и слышу, что я слишком старая, чтобы начинать что-то новое. Это — неправильно. В магазине мальчишка лет трех тянет к себе коробку с большой куклой в блестках и тут же получает от папы по рукам: «Ты что, девчонка? Пойдем, я куплю тебе машинку». Кукла для мальчика — неправильно. Неправильно есть с хлебом. Без хлеба тоже неправильно. Неправильно носить розовое, если ты старше 5 лет, и бриллианты, если моложе 50. Неправильно красить волосы. Ходить с сединой тоже неправильно. Неправильно выделяться. Быть незаметной — неправильно. Неправильно любить картошку с котлетами. Неправильно не любить грейпфруты. Неправильно пить кофе. Не пить кофе тоже неправильно. Отбеливать зубы — неправильно. Неправильно ходить с желтыми зубами. Не хотеть в отпуск на море — неправильно. Уставать на работе, не быть позитивным и не заниматься йогой — тоже. Не любить театр — неправильно. Любить компьютерных тараканов, пожирающих звездный десант в 3D, — неправильно втройне. Неправильно спорить со взрослыми. Не уметь отстаивать свое мнение — неправильно. Неправильно стареть. Молодиться неправильно тоже. Неправильно смотреть «глупые» комедии, правильные люди смотрят только концептуальное кино. Неправильно слушать поп. Неправильно слушать рок. Оперу, наверное, правильно, но — нет. Неправильно не любить родителей. Но и быть от них зависимым тоже неправильно. Неправильно не хотеть замуж, но говорить мужчине об этом тоже неправильно. И это я еще молчу про отношения, разводы, лишний вес, излишнюю худобу, деньги и так далее. Для меня любое «неправильно» значит, что где-то есть тот, кто всегда прав. Такой эталон правильности. Наверное, он помещен в палату мер и весов под каким-нибудь кодовым труднопроизносимым названием. И каждый раз, когда ты хочешь что-то, тебе обязательно надо свериться с эталоном правильности, чтобы соответствовать... Единственные правила, которые я соблюдаю, — это правила безопасности. Те, что написаны кровью. И те, которые улучшают жизнь: отдавать вовремя долги, платить по счетам, мыть полы, не спорить с идиотами. Все остальное — личное дело каждого. Суп можно есть хоть со сметаной, хоть с вареньем, а можно не есть вообще. Ребенок может играть в куклы, если хочет, то и в обезьян, и в крышки от кастрюль. Начинать что-то новое можно и в 30, и в 50, и никогда. Правильно уважать себя. Правильно уважать других. Правильно хотеть счастья для себя. И то, что другие тоже хотят счастья, — правильно. Признавать чужое «правильно» равноценным своему. © Елена Пастернак

На работе знакомая девушка проставлялась сегодня тортиками по поводу рождения первого ребенка. Смогла доползти до нас только сейчас, когда ребенку уже три месяца: раньше никто не мог ее подменить даже на два часа, ребенок непрерывно висел на титьке. Да и желающие подменить, строго говоря, в очередь не выстраивались и ребенка друг у дружки не вырывали. И вот она сидит такая сияющая. С кругами под глазами. С проступающим на титьке мокрым пятном. Рада, что роды позади, что наконец влезла в нормальную одежду вместо чехла от танка, рада, что наконец может говорить по-человечески, что видит какие-то взрослые лица. Впервые за три месяца. Говорит такая: ну, колики пошли на спад, ттт, самое страшное позади. И такое вдруг за столом молчание. Сочувственное. Одна тётенька ее даже по плечу погладила. А начальница, откашлявшись, в очень осторожных выражениях, тщательно подбирая слова, сказала что-то оптимистичное типа "пусть колики будут вашей самой серьезной проблемой! Отныне и во веки веков, аминь". Сотрудница переводила встревоженный взгляд с одного лица на другое, все ей одобрительно кивали и ласково улыбались. Когда она ушла (из дома позвонили ей за два часа раза четыре, или даже пять), за столом разыгралась самая настоящая трагедия, с заламыванием рук, со слезами. У одной в садик идти не хочет никак, ревёт и болеет, из-за этого зарплата ее стремится к нулю. У второй школьница, по видимому, с дисграфией, не вылезает из троек и двоек, и даже летом они много ежедневно занимаются по спец методике. Ещё у одной третьеклассник вдруг курит. У нашей героической мамы четверых вообще навечно прилипшая к лицу ладонь, как только заходит разговор о детях. У меня своя печаль, ЕГЭ эти ****. И такой мы коллективный плач Ярославны там устроили, любо-дорого. Счастье материнства как оно есть. А наше старшее поколение, поковыряв в носу, вдруг сказало, что все это фигня. И что самое страшное - это когда ребеночку уже тридцадчик, а он все никак не может определиться в жизни, бухает, курит всякую дрянь, берет кредиты один за другим, меняет низкооплачиваемую работу на работу вообще за еду, и все равно отовсюду его выгоняют, а потом он приходит из своей очередной семьи с одним чемоданом с носками к мамке и заявляет, что там его не понимают и не любят, алименты ему платить не с чего, а жить он теперь будет здесь, потому что при приватизации родители ему выделили долю в своей квартире. И все мы тут же замолчали, каждая о своем. Юлия Куфман

— Моему сыну джип нужнее, а ты бесплодная уродка! — золовка вырвала мои ключи при гостях. Вскоре её сыночек плакал в наручниках за угон. — А ключики от твоего танка я уже Дениске в карман положила, Мариночка, так что можешь даже не дёргаться, — Елена бросила на праздничную скатерть пустую салатницу из чешского хрусталя и громко хрустнула костяшками пальцев. Я замерла с горячим блюдом в руках. От запечённой форели поднимался густой пар, пахло розмарином и лимоном. Напротив, за раздвижным дубовым столом, сидели гости: двоюродная тётка мужа с золотыми зубами, соседи по посёлку и свёкор. — Положи ключи на консоль у зеркала, — сказала я негромко. — Там, где взяла. — Ой, поглядите на неё! — Елена театрально взмахнула руками, обращаясь сразу ко всем присутствующим. — Царица морская голос подала! Слышал, отец? Она мне указывать вздумала в доме собственного мужа! Сергей Иванович судорожно сжал вилку и принялся сосредоточенно разглядывать кружок варёной моркови на своей тарелке. Его седые брови сошлись на переносице, но взгляда он так и не поднял. — Лена, ключи от машины лежат на тумбочке не для того, чтобы их таскали без спроса, — я поставила рыбу на деревянную подставку. Пальцы мелко подрагивали, но голос звучал ровно. — Повторяю один раз. Достань из куртки Дениса брелок. Двадцатилетний Денис, сидевший на углу стола в мятой толстовке с капюшоном, даже ухом не повёл. Он лениво ковырял зубочисткой в десне, глядя в экран дешёвого смартфона с разбитым защитным стеклом. — А с какой стати мой сын должен позориться перед пацанами на ржавой маршрутке? — Елена повысила голос, ввинчивая в каждое слово визгливые истеричные нотки. — Ты на этой махине только свой зад в клинику возишь! Три километра туда, три обратно! А Дениске на собеседование в город ехать надо! Ему статус нужен, солидность! Ему двадцать лет исполняется, парень жизни не видел! — На какое собеседование? — я посмотрела прямо на племянника. — Ты же со второго курса техникума вылетел прошлой зимой. Три месяца на диване лежишь. — Ты рот-то свой прикуси! — взвилась золовка, прижимая ладони к впалой груди. — Люди добрые, вы слышите, как она с сиротой разговаривает? Да если бы Андрюша здесь был, он бы сам Денису ключи отдал! Родному племяннику! Кровь не водица! Но Андрюшенька на северах здоровье гробит, мерзлоту ковыряет, а эта фифа тут на широкую ногу гуляет, машинки за шесть миллионов покупает и нос воротит! — Эту машину я купила на деньги со своего расчётного счёта, — напомнила я, садясь на краешек стула. — Андрей к моим клиникам отношения не имеет. Он сам просил меня не давать вам больше ни копейки. Тётка мужа неловко закашлялась в кулак, отодвигая тарелку. Соседи переглянулись и синхронно потянулись за минералкой. — Ты глянь, как запела! — Елена прищурилась, облокотившись о стол обеими руками. На запястье у неё тускло блестел тонкий золотой браслет, который я три месяца назад выкупала из ломбарда за сорок тысяч рублей. — Твои деньги? А клинику тебе кто помогал раскручивать? Мой брат спину гнул, кредиты на себя брал! — Кредиты на оборудование брала я под залог своего диплома и коммерческой недвижимости, — отрезала я. — Сергей Иванович, скажите вашей дочери, чтобы вернула ключи. Свёкор медленно отложил приборы. Его сухое, морщинистое лицо потемнело. Он тяжело потянул носом, словно в комнате резко кончился кислород, перевёл взгляд с настенных часов на графин с морсом и выдавил: — Дак это… Мариночка. Чего при людях-то ссориться? Денис парень аккуратный. Съездит до центра, вернётся к вечеру. Бензин у тебя всё равно казённый, спишешь. — Машина не казённая, — сказала я. — И за руль Денис не сядет. Денис наконец оторвался от экрана, выплюнул обломок зубочистки прямо на салфетку и осклабился: — Да ладно тебе, тёть Марин. Чё ты жмёшься? Я только до автомойки с пацанами долечу, фотки сделаю и назад. Брелок у меня. Вон, зуб твой серебряный звенит в кармане, прикольный. Продолжение👇🏻