Публикации канала «Написано жизнью»

У мужа порвались штаны, с которыми он знаком больше, чем со мной. Надо покупать новые, я в ужасе от одной мысли об этом. Нас ждут миллионы, миллиарды штанов, которые ему не подойдут, решение уехать в индию, чтобы не носить штаны больше никогда, просьба зашить штаны, которые уже разложились на плесень и много других увлекательных моментов. Страшное событие надвигается, где взять ТЕ САМЫЕ штаны для всего...🤣 У вас также?

Полицейский из Алтайского края спас двоих детишек, а затем усыновил их Трехлетний Максим и двухлетний Димка жили в одном из сел Алтайского края. Папы они никогда не видели. Впрочем, и мать тоже видели нечасто – женщина оставляла сыновей одних, убегая на «свиданку» к очередному кавалеру. Как-то раз соседка заметила, что матери долго не видно возле дома, и позвонила в полицию. На вызов приехала группа, в составе которой, помимо сотрудника по делам несовершеннолетних, был и прапорщик полиции Сергей Шараухов, бывший омоновец, четырежды побывавший в горячих точках. Когда мы зашли в дом, сердце сжалось. Я повидал многое, но чтобы такое и в наши дни! В выстывшем домишке выбито окно, которое трехлетний Максим затыкал вещами, чтобы не дуло. А ведь на дворе март! Ни подушек, ни штор, ни продуктов. Старший из мальчиков, Максимка, экономил единственную булку, которая у них с братом была: давал Диме чуть-чуть погрызть хлебушка, а потом прятал буханку — не знал, сколько им придется еще сидеть одним. Чтобы согреть братишку, завернул его в матрасы. У меня в голове сразу пронеслось — «заберу их», а вслух спросил: «Поедете ко мне?» Но они тогда испугались. Максимка, услышав рассказ Сергея, кричит: «Папа, и как я тебя сразу не узнал-то?! Оказалось, что братья просидели в холодном доме шесть дней. Если бы не бдительность соседки, неизвестно, спасли бы их. Мальчишек сразу отвезли в больницу: подлечить, отмыть и, конечно, накормить. Сергей же позвонил жене Елене и рассказал о найденышах. Наутро они уже вместе поехали навестить мальчишек в больницу, набрав фруктов и игрушек. Я сразу поняла, что это серьезно, как только Сережа позвонил. Нашему маленькому сыну тогда только годик исполнился. И три дочки... Придя домой, муж просто места себе не находил. Сидит, молчит, сам в своих мыслях. «Давай их заберем, Лен!» – это уже и не обсуждалось. Супруги сразу накупили ребятишкам одежды – у них совсем ничего не было. Лена с годовалым ребенком на руках обошла все кабинеты и отстояла не одну очередь, чтобы собрать бумаги на усыновление. Мамой и папой Сергея и Лену ребятишки стали называть еще в больнице. Сейчас Максиму 5 лет, Диме – 4. Макс рассуждает как взрослый. Во всем копирует папу Сережу. Увидит цветочек, тут же сорвет и несет его мне, – смеется Лена. – Стульчик принесет и поставит рядышком, чтобы села и отдохнула, заботится, чтобы пообедала вовремя. Говорит: «Знаешь, мама, я буду как наш папа. У меня будет большая семья, дом, и я никогда не брошу своих детей!»

- Дочка, я наверное не поеду с вами, - мама с надеждой смотрела на Валю, - Ну что мне там делать? И одёжи у меня нету, ну куда мне с вами? Мама у Вали совсем старенькая уже, особо не ходит никуда, а тут родные на юбилей их всех в кафе позвали. И мама сильно напугалась. Сама так и сказала, - Куда ж мне в кафе, дочка! Я там и не была никогда. Боязно, неудобно мне старой такой - и в КАФЕ. Растеряюсь я там, напугаюсь, да и людей насмешу - старая такая! Но видно было, что ей мечталось - ну хоть разок, прямо как в кино, в кафе побывать. Валя это сразу поняла по маминым глазам - наивным, выцветшим и немного растерянным. - Мама, ты же знаешь, что все обидятся. Собирайся лучше, пойдем тебе наряды купим. Валя давно уже маме вещи сама покупала. Колготки простые, какие раньше носили. Их сейчас днём с огнём не найдешь. Белье, ночнушки, халаты, чтобы не синтетика, мама так просила. А платья у нее были, и кофточки. Не новые, да и надевать некуда, разве только в поликлинику. А тут такой торжественный выход - на люди! Мама одно платье выбрала, потом второе - не знает, что и взять. А потом палантин цветастый увидела, так и обомлела - вот бы мне такой. На юбилее все родные восхищались, как Мария Поликарповна выглядит! А она на плечи палантин накинула, и даже тихонько впляс пустилась. А глаза счастливые, помолодевшие... Валентина зашла в мамину комнатку. В ней почти всё, как при маме, у Вали рука пока не поднимается что-то выбросить. Ящик выдвинет, а там фото, платочки мамины носовые, какие-то письма старые, мелочи личные. Сразу слезы, не может Валя пока их трогать. Зашла Валя за теплой кофтой, она приболела. На улице то снег с дождем, то ветер пронизывающий. Шкаф открыла, а с верхней полки ей прямо в руки тот палантин и упал. Цветастый, яркий, весёлый, праздничный. Приложила к лицу палантин Валя, глаза закрыла. И уловила чуть заметный аромат духов, мамины любимые -"Ландыш серебристый". Ей даже показалось, что время вспять повернулось. И вот сейчас вдруг сюда войдёт мамочка в байковом халатике. Обнимет Валю, и она опять почувствует себя дочкой, хотя и сама уже не молода. В дверь позвонили. Валя накинула мамин палантин, вытерла слёзы и пошла открывать - муж Алексей с работы пришёл. Хорошо мужикам, они не такие чувствительные. У мужа мамы уже семь лет, как нет. А он особо кажется о ней и не вспоминает. Хотя, может так просто кажется. - Марии Поликарповны палантин? Помню, красивый, - Алексей погладил Валю по плечу, и вдруг добавил, - А у меня знаешь, книжка была, мама мне подарила в детстве. С надписью в уголке - Алёше от мамы на долгую память. И вроде на полке стояла, а потом стал искать её тогда, когда матери не стало, но не нашёл. Не нашёл, представляешь, нигде её нет, нигде, - и горесть во взгляде. Скрывал, тоже о матери вспоминает, тоже горюет. Алексей зашёл в комнату, сел на диван, волосы взъерошил, а в глазах ... Валя села рядом, накрыла и его плечи маминым палантином. И они, как сироты, долго-долго сидели молча, обнявшись. И не сразу, но почему-то вдруг опять ощутили тепло, почувствовали себя детьми, как ни смешно это звучало. А откуда-то, из неведомой, непостижимой дали, на них лилась, как манна небесная, вечная и неистребимая, такая живительная сила материнской любви. Давая этим двум уже немолодым людям силы жить дальше. Ведь мама всегда остаётся мамой, нашим вечным ангелом хранителем.

«Девятилетняя девочка, которая два года в одиночку управляла фермой после смерти родителей от испанского гриппа, Южная Дакота, 1919 год» Октябрь 1918 года. Испанский грипп. Прерии Южной Дакоты. Ферма Эриксон. Родители умерли в течение 3 дней. Похоронили их за сараем. Хильде Эриксон 9 лет. Брату Оле 6 лет. Младшей сестре - 1 год. Приехали представители округа. «Мы заберем детей». Хильда стояла в дверном проеме с винтовкой отца. «Это наша земля. Вы ее не заберете». Она доила 3 ​​коров в 4 утра. Кормила кур. Покармливала свиней. Ремонтировала забор. Зимой температура опускалась до -40°C. Она освоила печь. Кормила младенца консервированным молоком и картофельным пюре. Весна 1919 года: она засеяла 20 акров. Ходила за плугом, потому что не могла дотянуться до сиденья. Горожане пытались помочь. Она брала только муку. «Мы не принимаем милостыню. Мы обмениваемся». Она оставляла яйца на крыльце проповедника. 1921 год: тётя наконец нашла их. Пришла за ними. Хильде было 11 лет, она управляла фермой. 1000 бушелей пшеницы в амбаре. Тётя сказала: «Ты пойдёшь со мной». Хильда сказала:брат и сестра могут идти. Я остаюсь. Кто-то должен заботиться о могилах мамы и папы». Она осталась. Вышла замуж в 19 лет. За парня, который помогал ей собирать урожай в тот первый год.

Продолжение рассказа👇

у одну кнопку и достану из папки один документ.

ять и который при взрослых всегда изображает святого мальчика, сразу спрятался за мать. — Я ничего не делал. — Мой сын не врёт, — отрезала Оксана. — В отличие от твоей. И тут мама наконец посмотрела на меня. Спокойно. Почти холодно. — Детей надо учить стыду. А то вырастет такая же, как сейчас: сначала ломает, потом придумывает. Я достала телефон. Сначала они не поняли, что я делаю. Я сфотографировала лоб Вари. Ссадины на коленях. След от верёвки на шее. Картонку в своей руке. Потом — общий стол. Тарелки. Блюда. Лица взрослых людей, которые нашли нормальным унижать ребёнка в праздник. — Ты что творишь? — резко спросил отец. — Делаю так, чтобы завтра никто не сказал, будто этого не было. Мама встала. — Не преувеличивай. Ты всегда её слишком жалеешь. Поэтому она и растёт такой. Я даже не помню, кто именно из них ещё что-то говорил. Про избалованность. Про характер. Про то, что «сейчас все дети хитрые». Про то, что «раньше нас и не так воспитывали». Это любимая фраза взрослых, которые хотят выдать свою жестокость за опыт. Но я очень хорошо помню другое. Как Варя всё ещё стояла рядом со мной и не тянулась к столу. Не просила ничего. Не тянула руку к пирожку. Она уже поняла, что здесь за еду надо расплачиваться унижением. И ещё я помню, как в ту секунду мне стало окончательно ясно: дело было не только в этой картонке и не только в маркере. Такое не делается за одну минуту. Для такого нужно, чтобы в комнате было несколько взрослых, и ни один не остановил другого. Чтобы кто-то нашёл картон. Кто-то написал слова. Кто-то решил, что ребёнок не будет есть. А остальные согласились молча. То есть унизила её не одна рука. Унизила семья. Смешно, но я ведь годами была для этой семьи самой удобной. Той, кто приедет после смены и отвезёт отца к врачу. Той, кто оплатит маме обследование, если пенсии не хватило. Той, кто скинет Оксане до зарплаты, когда у них опять «не рассчитали премию». Той, кто привезёт лекарства, купит подарок племяннику, никого не упрекнёт и всё поймёт, потому что Марина сильная, Марина взрослая, Марина справится. Только в тот вечер я впервые увидела, как выглядит их любовь без моей пользы. Я молча надела на Варю куртку. Она даже не сопротивлялась, только спросила шёпотом: — Мы домой? — Домой, — сказала я. — А можно там поесть? Мне хотелось, чтобы после этих слов в комнате хотя бы у кого-то дрогнуло лицо. Хотя бы у отца. Хотя бы у брата. Хотя бы у женщины, которая меня родила. Ничего. Только мама сказала мне в спину: — Сначала научи ребёнка говорить правду, а потом обижайся. Я не ответила. Не потому, что мне было нечего сказать. А потому что есть минуты, когда ответ уже должен быть не словами. Мы вышли на лестничную клетку. Варя держала меня за рукав так крепко, будто боялась, что я тоже вдруг оставлю её одну. В машине она уснула почти сразу, прижав к себе пакет с фломастерами, которые я так и не успела подарить. Дома я разогрела суп, нарезала хлеб, поставила перед ней тарелку. Она ела сонная, маленькая, с красным лбом после мыла — маркер смылся не до конца. Потом спросила: — Мам, а если взрослые говорят, что ты врёшь, это значит, ты плохая? Мне пришлось выйти на кухню, чтобы ответить не сразу. Когда она уснула, я села за стол. На столе стояла её недоеденная кружка чая. На спинке стула висело платье с порванным плечом. На телефоне уже было шесть пропущенных от мамы и три сообщения от Оксаны. Ни одного с извинением. Только привычное: «Не делай трагедию», «Ты всё перекрутила», «Семью позоришь ты». Я открыла фотографии. Потом банковское приложение. Потом папку с документами, которую в нашей семье, кроме меня, никто всерьёз не воспринимал, потому что пока я молчала, им казалось, что так будет всегда. В ту ночь я не плакала. Я просто впервые начала складывать в одно место всё, что годами вытаскивало эту семью на плаву. И когда в 6:12 утра телефон снова загорелся маминым именем, я уже знала, что отвечать не буду. Потому что самое тяжёлое для них начнётся не в тот момент, когда я забрала дочь из их квартиры. А после того, как я нажм

Когда я вошла в квартиру родителей 31 декабря, на лбу моей семилетней дочери чёрным маркером было написано «Лгунья». На шее у неё болтался картонный ярлык «Позор семьи», а за столом родные спокойно доедали оливье, мандарины и горячие пирожки, будто это обычный способ воспитывать ребёнка. Через два дня они звонили мне уже в слезах. Но в тот вечер я ещё только стояла в тесном коридоре с пакетом подарков в руке и пыталась не дать себе сорваться. Меня зовут Марина. Я кардиолог в городской больнице Екатеринбурга. В нашей работе праздники всегда условность: Новый год, дни рождения, семейные ужины — всё существует ровно до того момента, пока у кого-то не прихватит сердце. В этом году мне впервые за несколько лет повезло. Коллега сам предложил прикрыть меня в ночь с 31-го на 1-е. Он сказал: — Иди домой. У тебя ребёнок. Хоть раз встреть праздник как человек. Я никому ничего не сказала. Захотела сделать сюрприз. Моя мама ещё днём забрала Варю к себе — сказала, что там будут все: родители, моя старшая сестра Оксана с мужем и сыном Кириллом, мой брат Антон с женой, дети, ёлка, салаты, советские фильмы фоном, чайник на плите. Обычная семейная картинка, за которую я почему-то цеплялась даже тогда, когда давно уже знала: рядом с родными человек может чувствовать себя куда более одиноким, чем в ночном дежурстве. Я купила по дороге торт, мандарины и маленький набор фломастеров, который Варя просила неделю. Она у меня вообще не про дорогие игрушки. Ей бы, чтобы мама пришла вовремя, села рядом и не смотрела в телефон каждые три минуты. Семь лет — возраст, когда дети ещё меряют любовь не словами, а присутствием. Дверь в квартиру была не заперта. Я вошла и сразу поняла, что что-то случилось. Ёлка лежала набок. Несколько игрушек были раздавлены. На скатерти расплылось красное пятно от компота. Один стул был отодвинут так, будто кто-то вскочил слишком резко. Но самое мерзкое оказалось не в беспорядке. Самое мерзкое было в тишине, которая повисла, как только я появилась на пороге. За столом сидели все. Отец наливал чай. Оксана поправляла сыну рукав. Мама резала пирог. По телевизору кто-то пел новогоднюю песню. И все ели. — А где Варя? — спросила я. Никто не ответил сразу. Мама даже головы не подняла. — В коридоре. Наказана. Мне кажется, я дошла туда за секунду, но до сих пор помню всё по кускам. Старый ковёр. Пальто на крючке. Узкий жёлтый свет. И моя девочка, прижатая к стене так, будто старалась занять как можно меньше места. Платье на плече было надорвано. Колготки сползли на одно колено. На ногах — ссадины. Щёки мокрые, но она уже не рыдала, а плакала тем детским тихим плачем, от которого у взрослого внутри что-то рвётся ещё сильнее. На лбу — толстые чёрные буквы. «Лгунья». А на верёвочке, как табличка на шее у провинившегося, висел кусок картона: «Позор семьи». — Мама… — только и смогла прошептать Варя, когда увидела меня. Я сорвала картонку, прижала её к себе и почувствовала, как она дрожит всем телом. Не капризно, не театрально. По-настоящему. Так дрожат дети, которые уже поняли, что взрослые вокруг не собираются их защищать. — Кто это сделал? — спросила я. Она всхлипнула, уткнулась мне в шею и сказала совсем другое: — Мам, я хочу есть. Вот в этот момент меня и переломило пополам. Я вывела её в комнату за руку. Все за столом будто резко нашли себе невероятно важные дела: кто-то смотрел в тарелку, кто-то в телевизор, кто-то в телефон. Никто не встал. Никто не сказал: «Марина, успокойся, давай объясним». Потому что объяснять было нечего. Всё уже было сделано. — Вы хотите сказать, — я услышала свой голос и сама не узнала его, — что вы оставили семилетнего ребёнка без ужина, написали у неё на лбу «Лгунья» и посадили в коридор, пока сами сидели за праздничным столом? Оксана первой подняла подбородок. — Не надо устраивать спектакль. Твоя дочь уронила ёлку, перебила игрушки, всё перевернула, а потом попыталась свалить на Кирилла. — Он меня толкнул, — заплакала Варя. — Сказал, что я дотянусь до звезды. Я полезла, а он меня пихнул. Кирилл, которому дев

Знаете, я обожаю своё поколение. Mы застали пластинки и бобины, перекручивали на карандаше кассеты и сидели под стационарным телефоном в ожидании звонка; ещё помним дискеты и диафильмы, но наравне с сегодняшними тинейджерами свободно осваиваем все новинки техники. Мы ещё любим Bысоцкого и Mагомаева, но и не впадаем в эпилепсию от современных ритмов. Более того, у нас и здесь нашлись «любимчики». Мы точно знаем, что в этом мире больше никогда не будет таких как Майкл Джексон, Queen и Led Zeppelin, и никому до сих пор так и не удалось заменить нам утраченных Белоусова, Tалькова и Цоя. Это мы в детстве часами выглаживали колючую советскую школьную форму и красный галстук, а сегодня также трепетно заботимся о замшевой обуви. Hам никогда не понять, как на улице может быть скучно, ведь каждый из нас может сходу насчитать сотни забав «без ничего», десяток игр с мячом, штук семь развлечений с обычной палкой и консервной банкой, не говоря уж о наличии мелков и прочего «богатства». Это мы разговариваем цитатами из книг, мультфильмов и кино, а в глубине души сочувственно смотрим на тех, кто спрашивает: «А откуда это?».. Это для нас работала целая индустрия детских киностудий, и лучшие актёры изощрялись в умении петь, танцевать и изображать наших любимых героев – лишь бы мы росли нормальными людьми! Mы ещё умеем дружить и не прощаем предательства. Мы ещё помним, что любить человека – отнюдь не синоним слова «спать» с ним. Мы пережили развал страны, 90-е, парочку мировых кризисов и несколько воин (особенно внутренних). До нас, наконец, дошло, что наши родители делали для нас всё, что могли. Даже если не делали ничего. Mы теперь уже точно осознали, что «круто» – это не клубы каждые выходные, не градусы в стакане, а здоровый цвет лица, крепкий сон и дорогие люди рядом. Мы вручную рисовали «поля» в тетрадях, дрались исключительно «до первой крови» и уже многих похоронили. Мы – самое закаленное и, не в обиду другим, самое прогрессивное поколение. Hам повезло родиться ещё до того, как у детей отобрали свободу и право выбора. Мы привыкли никого не слушать, ни на кого не надеяться и ни от кого ничего не ждать. Мы, дети 60-80-х, всё привыкли делать сами – потому что лучше нас никто не сделает... © Галина Ляшевская.

Продолжение рассказа👇

в колени руками. — Мам, мы правда уйдём? — Правда, — Ира присела рядом. — Но мы вернёмся. Обещаю. Она не знала, как выполнит это обещание. Но знала одно: сдаваться нельзя. Ира металась по квартире, хватая сумки и пакеты. Детские вещи, документы, немного продуктов. Всё, что можно унести за один раз. Остальное — потеряно. Она позвонила единственному человеку, к которому могла обратиться, — матери. Та жила в соседнем городе, в двух часах езды. — Мам, у нас беда. Олег выкинул нас из квартиры. — Господи, Ира! — голос матери дрогнул. — Приезжайте. Я вас встречу. — Спасибо. Ира собрала детей, сунула в рюкзак папку с документами — решение суда, брачный контракт, свидетельства о рождении. Всё, что могло пригодиться. Они вышли из подъезда, когда на улице уже начало светать. Моросил мелкий дождь. Даша держала мать за руку, Саша сидел на руках, уткнувшись носом в её плечо. — Мам, а папа злой? — спросил Саша, когда они сели в такси. — Нет, сынок. Он просто запутался. — А мы вернёмся домой? — Обязательно вернёмся. Таксист вез их на вокзал. Ира смотрела в окно на знакомые улицы, на дворы, где они гуляли с детьми, на школу, куда ходила Даша. Всё это оставалось в прошлом. Впереди была неизвестность. Она достала телефон и набрала номер юриста, который вел её дело — молодого парня лет тридцати, которого порекомендовала подруга. — Антон, здравствуйте. Это Ира. Случилось ужасное. Олег сегодня утром ворвался в квартиру и начал выносить вещи. Он сказал, что решение суда уже вступило в силу. В трубке повисла пауза.

— Ира проснулась от того, что в её комнате кто-то ходит. Она открыла глаза и увидела, как бывший муж выносит из детской кроватку со словами: Ира проснулась не от будильника. Её разбудил звук шагов. Кто-то ходил по коридору тяжёлой, уверенной походкой — не так, как ходят дети, которые крадутся на цыпочках к холодильнику. Она глянула на часы: половина седьмого утра. За окном ещё было темно, ноябрьское небо висело серым одеялом. Ира накинула халат и выскользнула в коридор. Сердце ухнуло вниз. В детской горел свет. Дверь была распахнута настежь, и оттуда доносилось сопение, звук отодвигаемой мебели, глухие удары. — Ты что здесь делаешь? — голос Иры сорвался в хрип. Олег обернулся. Он стоял посреди комнаты, одетый в тёмную куртку и тяжёлые ботинки. В руках он держал комод — тот самый, который Ира купила, когда родился Саша. Детский, белый, с наклейками мишек. — А ты не видишь? — он усмехнулся. — Вещи вывожу. Квартира теперь моя. И всё, что в ней, тоже моё. Ира шагнула вперёд, загораживая собой дверь в гостиную, где спали дети. — Ты с ума сошёл? Решение суда ещё не вступило в силу! У нас апелляция! — Апелляция, — передразнил Олег. — Ты думаешь, она что-то изменит? Я нанял лучшего адвоката в городе, Ира. Ты проиграла. Смирись. Он отодвинул комод к двери, и колёсики противно заскрипели по линолеуму. — Ты не можешь просто прийти и забрать вещи! Это незаконно! — Закон — это то, что написано в решении суда. А там написано, что квартира — моя. И всё, что в ней, тоже моё. Я пришёл за своим. Ира вцепилась пальцами в косяк. В голове стучало: «Саша, Даша. Они спят в той комнате. Их кровати. Их игрушки. Их жизнь». — Ты выкидываешь нас на улицу, — тихо сказала она. — У нас нет другого жилья. — Это твои проблемы, — Олег, не глядя, пнул ногой плюшевого зайца, который валялся на полу. — Надо было думать, когда подписывала брачный контракт. — Ты сам его подсунул! Ты сказал, что это формальность! — Ты подписала. Сама. Взрослая женщина. — Он развёл руками. — Я тут ни при чём. В гостиной что-то зашуршало. В дверях показалась заспанная Даша. Девочке было семь, она тёрла кулачками глаза и смотрела на отца с недоумением. — Папа? Ты чего так рано? Олег на мгновение замер. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на неловкость. Но он тут же справился с собой. — Привет, дочь. Собирайся, вы переезжаете. — Куда? — Даша нахмурилась. — К бабушке. Поживёте пока у неё. — А мои игрушки? — Игрушки останутся здесь. Это теперь мой дом. Даша посмотрела на мать. Ира подошла, присела на корточки, обняла дочь. — Иди разбуди брата. Мы скоро уйдём. — Но мама... — Иди, доченька. Всё будет хорошо. Даша непонимающе посмотрела на отца, потом на мать и поплелась в комнату. Ира выпрямилась. Голос её дрожал, но она старалась держаться. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Мы — твоя семья. Твои дети! — Бывшая семья, — поправил Олег. — Ты сама выбрала развод. — Потому что ты изменял мне с секретаршей! — Это не повод разрушать семью. — Ты разрушил её сам! Когда перестал приходить домой! Когда забыл про дни рождения детей! Когда привёл в наш дом другую женщину! Олег поморщился, как от зубной боли. — Не начинай. Мне это надоело. Собирайтесь и уходите. Через час здесь будут рабочие — я заказал ремонт. Ира смотрела на него и не узнавала. Семь лет назад это был человек, который клялся ей в любви, который держал на руках их новорождённую дочь, который обещал, что всегда будет рядом. А теперь он стоял в её детской и вышвыривал их на улицу, как ненужный хлам. — Хорошо, — сказала она, сжимая кулаки. — Мы уйдём. Но учти: я буду бороться. — Борись, — усмехнулся Олег. — Только денег у тебя нет. А у меня — есть. И адвокат, который стоит целое состояние. Ты проиграла, Ира. Прими это. Он развернулся и вышел в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь. Ира стояла посреди разгромленной детской и смотрела на пустые полки. Комод уже уехал. Кроватки ещё стояли — Саша спал, не просыпаясь, свернувшись калачиком под одеялом. Даша сидела на краю кровати, обхвати

Иcтopия пpo oднy дaмy, кoтopyю нeкoтopыe знaкoмыe cчитaли блoндинкoй. Зaшлa oнa кaк-тo в кpyпный гипepмapкeт и yвидeлa тaм cнoгcшибaтeльнyю кacтpюлю зa 8 тыcяч pyблeй. Дopoгo, нo тaк eй пoнpaвилacь этa кacтpюлeнция, чтo oнa ee кyпилa. Пpишлa дoмoй, вce нaклeйки oтлeпилa и дaвaй жapить-пapить в нeй вcякиe вкycняшки. А нa cлeдyющий дeнь oнa oпять пoшлa в тoт мaгaзин чтo-тo дoкyпить, a тaм pacпpoдaжa. И этa кacтpюля вмecтo вocьми cтoит вceгo-нaвceгo тpи тыcячи. Тyт oт oбиды любaя мoглa бы paзpeвeтьcя. Нo нaшa дeвyшкa вмecтo этoгo взялa и кyпилa eщe oднy кacтpюлю yжe зa тpи тыcячи. Пpишлa дoмoй, взялa кaccoвый чeк oт вчepaшнeй пoкyпки, вepнyлacь c ним и c тoлькo чтo кyплeннoй нoвoй кacтpюлeй в мaгaзин. Мoл, вчepa вoт y вac взялa зa вoceмь тыcяч, нe пoдoшлa oнa мнe, xoчy вepнyть, вce нoвeнькoe, дaжe нe вcкpывaлocь. Bepнyли вoceмь тыcяч. Сoвceм нe блoндинкoй oкaзaлacь...😁

Мне было лет четырнадцать. Я ехала в троллейбусе без билета, когда зашли контролеры. Как честная и правильная девочка, я предсказуемо растерялась и почти готова была расплакаться, когда вдруг незнакомый молодой человек, который, видимо, заметил мою панику, ни слова не говоря, вложил мне в руки талон и вышел. Двери закрылись. Я не успела сказать «спасибо». Я просто пробила талон и вот уже больше пятнадцати лет храню его в школьном блокноте как напоминание о том дне, когда совершенно чужой человек лучше всей классической русской литературы, вместе взятой, показал мне ценность доброты. С тех пор я встречала много разных людей. Праведников, постящихся и бьющих поклоны, но готовых пхнуть тебя в спину, стоит только замешкаться у стола со свечами. Грешников, пьющих с утра вoдку под подъездом, но заботливо подвязывающих кривые хилые березки во дворе мягкой ветошью, чтобы те лучше росли. Очень умных людей, попрекающих глупых, но так зло и гадко, что едва сдерживаешься, чтобы не заткнуть им рот рукой и не напомнить, что ум и яд несовместимы, иначе зачем тогда ум, если все равно опускаешься до состояния раздраженного животного. Людей недалеких, не шибко грамотных, не выезжавших дальше своего забытого Богом села, но светящихся такой безусловной добротой и мудростью, что хотелось бухнуться им в ноги, обнять за колени, уткнуться лицом в засаленный, пахнущий картофельными очистками и салом передник, и ныть, и просить, пока не прогонят: научите… Научите оставаться человеком, когда вокруг творится непонятно что. Научите не озлобляться, не искать выгоды, не просчитывать наперед двадцать восемь вариантов развития событий, а любить и принимать. Не пытаться исправить, улучшить, дополнить и усовершенствовать, а радоваться тому, что есть. И быть благодарным за то, что есть. (с) Ольга Примаченко

Помню, как мы вечером возвращались домой от бабушки, дочке на тот момент момент было два с половиной года, только начала говорить. И говорить стала как-то резко, сразу предложениями, без запинок, чисто выговаривая все буквы. Так вот идем мы не торопясь, а идти нужно было по железно-дорожным путям. Дождались, когда промчится поезд, дальше идем. Тут моя дочь говорит: "Знаешь, мама, когда-то меня вот этот поезд задавил, так было страшно мне. Потом я к вам с папой пришла. Я говорю: "Вот ты у нас фантазер!" Прошло время и меня стал мучить один момент - как ребенок может знать, что поезд может задавить? Надежда Симакина. *** Сидим с пятилетней внучкой на диване, я вяжу, она смотрит кино про больницу, врачи там спорят. Я еще подумала, ничего не понимает, чего-то смотрит. И тут она выдает: "Как это они так диагноз поставили без биохимического анализа крови? В наше время не было таких возможностей, нам приходилось так диагноз ставить". Тут я в упор на нее уставилась, не веря своим ушам. А она мне говорит: "Баба, не смотри на меня так, я сама не знаю, откуда это знаю. Ладно, пойду играть, я же маленькая девочка". Если честно, страшновато слышать такие вот воспоминания. Я не рискнула расспрашивать. Ирина Лазухина.

Каждую минуту кто-то покидает этот мир. Мы уже встали в эту очередь, даже если не догадываемся об этом. Мы никогда не узнаем, сколько людей впереди нас. Мы не сможем стать снова в конец очереди. Мы не можем выйти из этой очереди. Мы не сможем избежать очереди... Поэтому, пока стоим в этой очереди: - замечай хорошие моменты; - определи свои приоритеты; - цени свое время; - покажи миру свои внутренние дары; - признавай ценность другого человека; - сделай свой голос слышимым для мира; - делай маленькие вещи большими; - заставь кого-то улыбнуться; - создавай изменения; - люби; - придумывай и создавай; - привноси мир в жизнь; - будь уверенным, что все твои близкие знают, что ты их любишь; - не сожалей о том, что было; - Примирись с Богом; - убедись в том, что готов...

Продолжение рассказа👇

сигарет. Вадик лежал на диване, смотрел боевик. Я прошла на кухню, включила чайник. На сковородке — пригоревшие остатки яичницы. Помыла. По привычке. Около семи в дверь позвонили. Вадик вскочил, одёрнул футболку. — А, это ко мне. Люб, чайник поставь, человек хороший придёт. Я кивнула. В коридор вошёл мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадик засуетился, заулыбался. — Познакомьтесь. Олег Борисович, риэлтор. По поводу квартиры вопрос решаем. Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на Вадика — на его самодовольное лицо. — Вадик, помнишь, ты сегодня днём разговаривал с Серёгой? Он замер. Улыбка сползла медленно, как плохо приклеенные обои. — Что? Ну… было дело, а что?...