Написано жизнью
MAX ·
Старуха в доме напротив.
Осенью в доме напротив поселилась старуха.
Дом стоял пустой года три, после того, как прежний хозяин, дядька Толик, умер, а наследники жили в городе. Дом был крепкий, с высоким крыльцом и яблоневым садом, который за три года одичал и зарос так, что яблоки падали в бурьян и гнили там, никем не собранные.
Новую хозяйку привезли на «Газели». Двое крепких мужиков выгрузили из кузова старый сундук, железную кровать с шишечками, несколько мешков и клетку с попугаем какаду. Сама она вылезла из кабины — маленькая, сухонькая, в чёрном пальто и сером пуховом платке, с палочкой.
Мужики уехали. Старуха осталась одна.
Звали её Клавдия Петровна. Это я узнал потом, а сначала — просто новая соседка.
Первые недели она не показывалась. Только шел дым из трубы, значит, топила печку. Да ещё попугай орал в открытую форточку: «Клава! Клава! Чаю!».
Я живу напротив. Дом у меня обычный, пятистенок, доставшийся от родителей. Жена, двое детей, работа, огород, скотина. Жизнь как жизнь, ничего особенного. С соседями я всегда ладил, и с дядькой Толиком ладил, и с другими. Помогал, чем мог, и мне помогали. Так и жили.
А тут старуха, и всё. Ни здрасьте, ни как дела. В магазин ходит по утрам. На автобус не садится, никуда не ездит. Калитку открывает и сразу закрывает. Как будто прячется.
Бабы наши, конечно, зашептались. Кто такая? Откуда? Родня есть? А если помрёт, то кто хоронить будет? Всякое говорили: и что сумасшедшая, и что от кого-то скрывается.
Я слушал-слушал, и пошёл.
Просто так. Взял банку мёда — у нас пасека небольшая, свой мёд, — и пошёл. Стучусь. Тишина. Стучусь ещё раз. Открывает.
Стоит, смотрит. Маленькая, седая, глаза светлые, как выцветшие. Пальцы на палочке в узлах, натруженные. Смотрит не то чтобы недобро, а настороженно. Как будто ждёт, что сейчас начну что-то просить.
— Здравствуйте, — говорю. — Сосед ваш, через дорогу живу. Вот, мёду принёс. Угостить.
Она посмотрела на банку. Потом на меня.
— Ну, спасибо, — говорит.
Я говорю:
— Так вы одна? Как к вам обращаться?
Она помолчала.
— Одна. Клавдия Петровна я.
Взяла банку и закрыла дверь.
Я пошёл домой. Жена спрашивает:
— Ну что?
— Ничего, — говорю. — Старуха как старуха.
А через неделю снег выпал. Мокрый, тяжёлый. Иду утром на работу, смотрю, у соседки ворота открыты, а сама она стоит посреди двора и лопатой машет. Ковыляет, еле держит, а машет.
Я подошёл. Говорю:
— Клавдия Петровна, давайте я помогу.
Она посмотрела на меня. Не сразу, но лопату отдала.
Я расчистил двор, сбросил снег с яблонь, поправил забор, который совсем покосился. Она стояла на крыльце, в платке, смотрела. Ничего не говорила. Потом, когда я закончил, сказала:
— Чаю хочешь?
Я зашёл.
Внутри был бедно. Кровать, стол, сундук. Попугай в клетке кричит: «Клава! Клава!» Стены голые, только одна фотография в рамке — мужчина, молодой, в рабочей спецовке, смотрит строго.
Я сел. Она налила чай. Сахар положила — два куска.
— Муж? — кивнул я на фотографию.
— Муж, — сказала она. — Погиб на производстве.
Помолчала.
— Сын еще был. В прошлом году умер. Рак.
Помолчала ещё.
— Вот и осталась. Продала квартиру, купила дом. Потому что там всё напоминает. Каждый угол, каждая вещь. А здесь ничего. Пусто. И я пустая.
Она смотрела в кружку.
— А вы почему одна? — спросил я. — Тут же люди. Соседи. Можно же...
— Можно, — сказала она. — Только я не умею. Тридцать лет с мужем, потом с сыном. А теперь не умею. Не знаю, как это.
Я ушёл. Домой пришёл, рассказал жене. Она послушала, вздохнула:
— Плохо ей. Надо бы помочь. Заходить, что ли.
И стала заходить.
Сначала просто так: то пирог принесёт, то суп в банке. Потом стала звать её к нам на обед, на чай, на праздники. Она сначала отказывалась. Потом начала заходить, но с настороженностью, как будто ждала подвоха. Потом привыкла.
