Написано жизнью
MAX ·
Я слышал, как ты на неё кричал. Как дрянью называл. Ты это при мне повторишь?
Андрей дёрнулся, хотел что-то сказать, но осекся.
— Я свою жену, — продолжал Николай Иванович, — я её пальцем не тронул за все годы. Мы по-разному жили, ссорились, мирились, но чтобы руку поднять или унизить — нет. А ты, щенок, смеешь обижать женщину, которая мать твоего ребёнка? Которая с тобой живёт, тебе готовит, за дочкой твоей смотрит?
Он шагнул ближе к Андрею. Тот был выше ростом, но сейчас как-то сжался, стал меньше.
— Я тебе скажу, что будет, — голос Николая Ивановича стал жёстким. — Я подаю в суд. У меня все документы есть. Квартиру я отсудижу. Но я даю тебе шанс. Один шанс.
Андрей поднял глаза.
— Какой шанс?
— Сейчас, при мне, при матери, при жене твоей, ты встанешь перед ней на колени и попросишь прощения. За всё. За пинок, за крики, за унижения. Если ты это сделаешь — я подожду с судом. Подумаю, может, и не буду забирать. Если нет — завтра утром получаете повестку. И через месяц вылетите отсюда на улицу.
В комнате стало тихо. Лена слышала, как стучит её сердце. Даша на руках завозилась, почувствовав напряжение.
Андрей стоял, сжимая и разжимая кулаки. Лицо у него пошло красными пятнами.
— Ты не посмеешь, — выдавил он. — Это незаконно.
— Законно, — спокойно ответил Николай Иванович. — Я уже с юристом советовался. Сроки давности не прошли, потому что я всё это время искал. У меня есть доказательства. Ты проиграешь.
— Мам, — Андрей повернулся к матери, — скажи ему! Это наша квартира!
Тамара Петровна сидела на полу, обхватив голову руками, и раскачивалась. Она подняла на сына мокрые глаза и прошептала:
— Это его квартира, Андрюша. Его. Мы украли.
Андрей замер. Лена видела, как рушится его мир. Весь его авторитет, его власть в этом доме, его право кричать и приказывать — всё это было построено на песке. На ворованном песке.
— Я... — начал он и замолчал.
Николай Иванович смотрел на часы.
— У тебя есть время до вечера, — сказал он. — Я приду в семь. Если к моему приходу ты не встанешь на колени перед этой женщиной, — он кивнул на Лену, — я начинаю дело. И помни: я буду смотреть в глаза. Не отводить взгляд. Ты должен сделать это по-настоящему, а не для вида.
Он собрал бумаги со стола, уложил в портфель, застегнул.
— До вечера.
И вышел, не прощаясь. Дверь хлопнула, и звук этот показался Лене выстрелом.
Андрей стоял посреди комнаты, глядя в одну точку. Тамара Петровна сидела на полу и тихо выла. Даша заплакала — громко, требовательно.
Лена встала, начала качать дочку, но мысли были не здесь. Она смотрела на мужа и видела его впервые. Не уверенного в себе начальника отдела, не хозяина квартиры, а просто растерянного мужчину, который только что узнал, что вся его жизнь — ложь.
— Андрей, — позвала она тихо.
Он не ответил. Повернулся и вышел из комнаты. Лена слышала, как хлопнула дверь спальни — той самой, где он спал отдельно от неё.
Тамара Петровна поднялась с пола, шатаясь, побрела на кухню. Лена осталась одна в зале с плачущей дочкой.
Она подошла к окну. Во дворе было солнечно, бабушки сидели на лавочках, дети играли в песочнице. Обычная жизнь. А здесь, в этой квартире, всё перевернулось.
«Он встанет на колени? — думала Лена. — Сможет? Захочет?»
И вдруг она поняла, что не знает ответа. И что, пожалуй, ей всё равно. Потому что даже если он встанет, это ничего не изменит. Между ними уже давно ничего нет, кроме усталости и привычки.
Даша успокоилась и заснула у неё на руках. Лена прижала дочку к себе и прошептала:
— Прости нас, маленькая. Прости, что ты в этом всём родилась.
За окном пролетела птица. Лена проводила её взглядом и подумала о том, что у птиц нет квартир, нет документов, нет прошлого. Они просто живут. И улетают, когда хотят.
Она вздохнула и пошла укладывать Дашу в кроватку. До вечера оставалось пять часов.
До вечера оставалось пять часов. Лена думала, что они растянутся на вечность, но время пролетело как одно мгновение — в суете, в мыслях, в тяжёлом ожидании.
Даша проснулась через час после ухода Никола
