Написано жизнью
MAX ·
сил он глухо.
— Был. Пока она не сбежала и имя тебе не сменила. Вместе с фамилией. И себе имя сменила. Чтобы следы замести.
В комнате повисла тишина. Лена смотрела на Андрея и видела, как он меняется на глазах. Его уверенность, его злость — всё это куда-то уходило, оставляя место растерянности.
— Это всё слова, — сказал он наконец. — Бумаги могут быть липовыми.
— Могут, — спокойно ответил Николай Иванович. — Я потому и пришёл сначала один, без свидетелей. Думал, может, она сама признается. Повинится. Я бы простил, может. Мне не квартира нужна, мне правда нужна.
Он повысил голос, обращаясь к двери:
— Аня! Выйди! Хватит прятаться!
На кухне что-то звякнуло. Потом шаги. Дверь в зал открылась, и на пороге появилась Тамара Петровна. Она была бледная, губы тряслись, но глаза смотрели зло и упрямо.
— Чего орёшь? — спросила она хрипло. — Я тебе не Аня. Я Тамара.
— Ты Аня, — твёрдо сказал Николай Иванович. — Моя жена. Мы вместе десять лет прожили. Ты родила мне сына. А потом сбежала с этим... с этим проходимцем.
— Он не проходимец! — вдруг выкрикнула Тамара Петровна. — Он был лучше тебя! Ты вечно на работе пропадал, вечно в командировках. А он меня любил, цветы дарил, внимание оказывал!
— И квартиру мою украл, — добавил Николай Иванович спокойно.
— Не крал я! — новый голос заставил всех вздрогнуть.
В дверях зала стоял Андрей. Он шагнул вперёд, и Лена только сейчас поняла, что он обращается к матери.
— Ты про отца говоришь? — спросил он. — Того, кого я отцом считал? Он что, украл квартиру?
Тамара Петровна закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
— Мам! — Андрей подошёл к ней, схватил за руки, отнял от лица. — Отвечай!
— Да! — выкрикнула она в истерике. — Да, он её уговорил! Сказал, что этот, — она ткнула пальцем в Николая Ивановича, — что он умрёт скоро, что нам квартира нужнее! Мы документы переделали, пока он в больнице лежал. Думали, не выживет. А он выжил. И искал нас. Мы боялись, прятались.
Андрей отпустил её руки и отшатнулся, словно она была прокажённой.
— Ты... вы... — он не мог подобрать слов. — Всю жизнь врали? Мне врали? Я думал, мы честные люди, я думал, мы своим горбом всё нажили. А вы ворованные стены?
— Не смей так говорить! — взвизгнула Тамара Петровна. — Я для тебя старалась! Чтобы у тебя дом был, чтобы ты рос в тепле! А он, — она кивнула на Николая Ивановича, — он тебе никто! Чужой человек!
— Он мне не чужой, — тихо сказал Николай Иванович. — Я его растил первые пять лет. Я его на руках носил. Я его Серёжей называл. А ты увезла его, имени лишила, отца лишила.
Он встал, подошёл к Андрею. Они стояли друг напротив друга — два немолодых уже мужчины, один седой, другой в самом расцвете, и в их лицах Лена вдруг увидела что-то общее. Может, линию подбородка. Может, разрез глаз.
— Я не требую, чтобы ты меня отцом называл, — сказал Николай Иванович. — Я тебе чужой, это правда. Ты вырос с другим. Но я хочу, чтобы ты знал: эта квартира моя. По праву. Я за неё десять лет выплачивал, я в ней жил, когда ты маленький был. А эти люди, — он обвёл рукой Тамару Петровну и пустоту рядом, где должен был стоять её покойный муж, — они её украли.
Тамара Петровна всхлипнула и вдруг рухнула на колени.
— Прости, — запричитала она. — Прости нас, Коля! Молодые были, глупые! Он обещал, что всё будет хорошо! Я не хотела тебя обидеть, просто жизнь такая была!
Николай Иванович смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было жалости.
— Встань, — сказал он устало. — Не унижайся. Ты не за тем на колени встаёшь. Ты за квартирой своей дрожишь, не за душой.
Он повернулся к Андрею.
— Я пришёл не выгонять вас. Я пришёл посмотреть, как вы живёте. Всю ночь не спал, думал. Может, простить? Может, забыть? Старость всё-таки, зачем мне одному эти стены? Но знаешь, что я понял?
Андрей молчал, только смотрел на него во все глаза.
— Я вчера час здесь сидел. Ждал тебя. И видел, как она, — Николай Иванович кивнул на Лену, — как она плакала в прихожей. Как ребёнка испугали. Как ты, — он посмотрел на Андрея в упор, — как ты коляску пнул.
