Публикация от 17 марта 2026

Укрой плохую дочь пуховой шалью Морозы стукнули... Так себе по сибирским меркам – всего лишь минус 30 по Цельсию. Но осень баловала до последнего. А тут раз – мороз. И мы раз – сразу и замёрзли. А я другой мороз помню. Не поверите, минус 50, всё по тому же Цельсию!.. Даже для нашей Хакасии и то редкость. Мы всё же сибирские южане... или южные сибиряки. Так вот минус 50… 2001 года. Роддом – сельский. Я во всём роддоме – одна. Пар изо рта в боксе идёт. Окна – доверху в снежной занозистой изморози и через них кое-как просвечивает узенькое пятнышко тусклого солнышка. Впрочем, я тогда и не знала, что морозы в суровости своей придавили столбик термометра аж до минус пятидесяти. Мне просто было тогда не до температурных режимов. Я сына рожала. И ещё я не знала, что пока я рожала бедная моя мамочка по этому морозу под окнами роддома ходила. Это Шура, детская медсестра, уже после рассказала, когда утром передала мне сопящее чудо моё морозное, плотно в пелёнки закутанное. – Бабушка вчера приходила, поглядела на внука. – Какая ещё бабушка? – удивленно спросила я. – Какая-какая?! Так мать же твоя!.. – Мать?! Моя мама?! – Ну, конечно, твоя!.. Не моя же!.. Пришла и с той стороны, в окно дышит. – Зачем?.. – Продышала, как-то глазок. Это на таком-то морозе!.. Ладно, девки наши разглядели, вот и поднесли твоего показать ей. Как назовёшь? Я задумалась: – Алёнкой назвать хотели... Девочку ждали. – Алёшка, значит, будет. – Почему, Алёшкой? – всё ещё туго соображая, спросила я. – Ну, а как же?.. Алёнка – девчонка!.. А раз сынок – то Алёшка!.. – А-а-а… понятно… – Ух, и щекастый он у тебя!.. Мы матери сказали, чтоб сегодня опять подошла. Жди!.. И она пришла... Плохая я была дочь, только сейчас понимаю – плохая. Мама тогда еле-еле концы с концами сводила. Этот её китайский сиреневый пуховик… Пух весь вниз сбился от времени. И на груди – тонкая тряпица осталась. Мама эту пустоту прикроет пуховой шалью и уверяет, что ей тепло, и нового ничего покупать не надо. – Ничего, донюшка, ещё сезон отбегаю. Почему мы тогда ей верили? Почему не купили сто пятьдесят пуховиков, курток, шуб?! Время колесом крутиться, да назад не катится. И было в этих жутких морозах два явных для меня плюса… Сына мне отдали сразу же, вопреки суровым тогда порядкам в роддоме. И даже наказали, что лучше бы его с собой положить. Но на всякий случай примостили над кроваткой в палате синюю лампу. Холод... жуткий холод, а отопление – ни к чёрту! Да вся наша медицина тогда была – ни к чёрту! Рожать идёшь – с собой пакет всего несешь… От йода до окситоцина, не к ночи вспомянутого. А второй плюс, когда мама пришла, нам разрешили общаться не через окно. Мы сидели в приёмнике, на кушетке, где обычно принимали рожениц. И я ей подробно рассказывала о сложном начале жизненного пути сына: о порывах, разрывах, швах... Рожавшие девочки знают, помнят и поймут. А мама моя, мамочка... О чём она говорила? Сейчас уже и не вспомню. В молодости часто слышишь только себя. Но уходя, мамуля моя вдруг решительно сняла с себя свою пуховую шаль, протянула её мне и сказала: – Сына поверх пелёнки закутаешь. Господи!.. Какая бы я не была плохая дочь, но отказалась наотрез. Я-то знала о её пустом пуховике на груди. И знала, что идти теперь маме обратно до дома пешком два километра по такому дикому холоду... А через полчаса медсестра в палату принесла пакет и сказала: – Вот мать велела тебе передать. Развернула. А там пуховая мамина шаль... И кутала я Алёшку в эту единственную мамину защиту. Все пять дней, до самой выписки. Он и домой приехал, закутанный поверх одеяльца в эту спасительную шаль. И вот, когда уже выписали нас, узнала я, что морозы те жуткие три дня держались на отметке минус пятьдесят, минус сорок пять. И очень чётко представила я себе тогда маленькую мамину фигурку, корчащуюся от холода, бредущую по заснеженной дороге. Скажите, как найти мне слова, чтобы теперь спасибо сказать?! Теперь, когда в живых уж нет?! А тогда я стояла и просто мычала: – Мама, зачем?.. Мама, зачем?.. Зачем-зачем?.. Да, потому ч