Публикации канала «Кукуха в ресурсе|Психология и саморазвитие»

Еду в поезде на гастроли. Утром весь вагон выстраивается в туалет. Ну и я тоже. Что я — не человек? Народу много. Подожду. Но уже ясно, что весь вагон в курсе, что я здесь. А мой противный глаз сразу замечает человека, который тут же напрягся, подобрал живот и широко улыбнулся. Он-то уж точно меня не отпустит без… — ещё не знаю чего — автографа или, не дай бог, фотографии дуэтом на фоне туалета. Ну, пора вылезать из купе на свет Божий. «Мой человек» стоит, ждет. Деваться некуда. Иду. — Товарищ Гурченко, я Вас жду. — Я вижу. — Значит, так. Докладываю. Я капитан дальнего плавания. У меня есть один грех. Могу запить. Когда по полгода в море… сами понимаете. Но команда меня уважает. Они ждут сколько надо, а потом ставят мне «Любовь и голуби» — помните, где Вы с Васей на юге? — И тихо зашептал: — Каюсь, у меня тоже такое было! Ужас! — И опять громко: — Товарищ Гурченко, Людочка, дорогая! Всё, что хотите, — шампанское, коньяк, цветы, шоколад! Умоляю, — как Вы там говорите? Людк, а Людк… Скажите! — Так Вы наизусть уже всё знаете. — Ну что Вы, Людочка, то кино, а тут — Вы! Живая! Бог ты мой, вот же удача! Всё! Всё, что хотите! Ну что Вам стоит? Ну, Людочка! Сделайте моряку-командиру, который годами не видит родных берегов, сделайте ему минуту счастья! Он этой минуты никогда не забудет! Вот она, моя любимая профессия. Восемь утра. Лицо утреннее, несчастное. И вот сейчас я должна забыть, что я просто слабый человек, что я тоже хочу в туалет. Будь любезна в одночасье, в одноминутье сумей себя встряхнуть, «перевоплотиться» и сыграть ярко и весело, громко и артистично. Та-ак… копятся слезы обиды на судьбу, на серость за окном. А желтый шарик желчи подпрыгнет к горлу и откатится, подпрыгнет и откатится. Слава богу, не взорвался. Не надо. Уйдут силы, энергия. Они нужны для вечернего концерта. Краем глаза замечаю, как из всех купе за нами следят пассажиры. И в восемь утра, около туалета я, в полный голос и в удовольствие, кричу: «Девочки! Уберите свою мать! Ах ты, зараза… Людк! А Людк! Де-ре-вня!!!» Аплодисменты. Повлажневшие и удовлетворенные глаза капитана. Вечером в концерте чувствую какую-то особую, небудничную атмосферу в зале. Ну, это как в советские времена, когда идет заседание, но все знают, что скоро вынесут знамена, заиграет горн, потом марш… И что? В первом ряду я вижу капитана в парадном, со множеством медалей и значков. Рядом с ним очень хорошенькая пухленькая женщина, видно жена. Рассказываю в концерте об утреннем эпизоде в поезде. Играю всё в лицах. Зал очень хорошо реагирует. Представляю залу капитана. И началось! Капитан торжественно встал, поклонился залу, хлопнул в ладоши, и из двух противоположных выходов стройным шагом пошли матросы с ящиками коньяка, шампанского, цветами и коробками конфет. Зал ахнул. Стою среди этого добра, кланяюсь, благодарю. А ещё только треть концерта… А как перевести на серьез? А как двигаться среди ящиков? Нет, никаких пауз. Пусть всё будет так. Перепрыгивала через ящики, под аплодисменты веселых зрителей. Успех был, чего уж… Но героем вечера стал капитан. У него тоже брали автографы. Вот тебе и «Людк!». Людмила Гурченко, «Люся, стоп!»

— Осталось месяца два? Ты шутишь? Ей же тридцать! А как же Макс? — Олег ещё спрашивал, но уже понимал: это не шутка. Теперь ничего не будет по-старому. С Верой они прожили три года. Поженились по любви, но быстро утонули в быту и безденежье. Расставались уже чужими, с облегчением вздохнули, когда разъехались. От брака остался сын Максик — чудесный мальчик. Олег платил алименты, но встреч не искал, да и сын не рвался. Максу шесть, он привязан к матери, а Вера — круглая сирота: родители погибли, когда ей было шестнадцать, тётка умерла пять лет назад. И тут звонок Вериной подруги Лены. Четвёртая стадия, Вера умирает, Макс остаётся один. Ни отца, ни матери, ни родных. Куда? В детдом? Олег сидел в темноте, переваривая. Сначала хватался за соломинку: может, выздоровеет? Но Лена сказала: метастазы повсюду, шансов нет. — Ты приедешь? — Да. В этот момент он физически ощутил, как рухнул его мир. …Незадолго до этого Олег встретил Юльку в очереди на кассе. Влюбился в её шею, потом в неё саму. Помог собрать рассыпавшиеся продукты, их руки встретились на пакете молока, глаза — и он пропал. Свадьба должна была быть через месяц. Ровно через месяц. А теперь позвонила Лена. Через два дня Олег приехал к Лене. Макс сидел с планшетом, поднял кудрявую голову, серьёзно посмотрел. Они не виделись, наверное, год. Олег вздохнул: какой же он отец… Лена сказала: «К Вере съезди. Макс пока у меня, но у меня командировки. Ты должен решить». В больнице Олег застыл. Под простынями лежало высохшее существо, живыми были только глаза. Вера прошептала: «У него никого нет, только ты… Не бросай… Документы у Лены. Устала…» — и отвернулась. Дома Олег пил минералку, пытаясь залить душу, и уснул не раздеваясь. Утром он встретил в аэропорту Юлю. Она смеялась, обняла. Дома за чаем он осторожно спросил: «Ты знаешь, у меня есть сын, шесть лет. Хочу, чтобы вы познакомились». Юля легко согласилась: «Конечно! Потом и наши спиногрызики появятся». Вера умерла через пять дней. Кремация — несколько человек: Лена, Олег, Макс, пара приятельниц. Макс не заплакал. Лена сказала: «Не знаю, как он переживёт. Но проститься было нужно». Потом Лена спросила: «Ты определился?» Олег попросил времени. Лена уезжала через неделю. На следующий день Олег привёз Макса к Юле. Мальчик насупился, а потом заплакал. Юля быстро подскочила, прижала его к себе, и он затих. Пили чай с эклерами, Макс зажмурился от удовольствия — первая победа. Дома, в холостяцкой берлоге, Олег постелил сыну в кабинете. Утром сварил овсянку. Макс спросил: «Папа, ты сдашь меня в детдом? Какая-то тётя на похоронах сказала, что я никому не нужен». Олег смямлил, перевёл тему — ему было стыдно. Он мучился весь день. А к вечеру принял решение. Написал Юле, что они приедут. Юля встретила с улыбкой, эклерами, картошкой. На кухне Олег сказал: «Вера умерла, Макс один, я хочу забрать его к нам». Юля тёрла чистою столешницу: «Нет. Я не могу посвятить жизнь чужому ребёнку». Олег не поверил: «Ты предлагаешь отдать сына в детдом?» — «Есть хорошие дома. Будем навещать». — «Нет». — «Тогда выбирай: либо я, либо он. Прямо сейчас». Олег повернулся и увидел в дверях Макса. Мальчик слушал и ждал. Олег шёпотом сказал: «Одевайся, сынок, мы едем домой». Дома он сел перед телевизором, ничего не видя. Макс спросил: «Пап, ты плачешь?» — «Соринка… Завтра поедем за вещами». — «Можно мне жить с тобой? Не отдашь?» — «Никому не отдам. Ты мой сын. Сделаем тебе классную комнату». Макс бросился на шею: «Папочка, я тебя люблю!» Утром забрали вещи, документы. Макс нашёл игрушечного мопса — Юлькину любимую игрушку. «Можно с ним спать?» — «Конечно, он твой». Юльки больше нет, Веры нет. Остались они с сыном. Надо как-то жить, всё наладить. Олег знал: они справятся.

Кофе с пирожными Поехала я в один монастырь на всенощную и на исповедь. Приехала к началу, но очень хотела есть. А там, недалёко от входа, монастырский ларёк с выпечкой, чаем-кофе и всякими другими вкусностями. Заняла очередь, и когда она как раз подошла, передо мной влезает мужик. "Я уже отстоял, брал только что, так что будьте добры" и т.д.“ Отвратительный мужик! Бритоголовый, на понтах. Кошелёк толще моей сумки, куда помещается абсолютно все. Шлейф одеколона… — Мне кофе! — Говорит. — Два! — Растворимый? — Спрашивает продавщица. — Мне натуральный и самый лучший, — понтуется мужик. А "бритый" ещё заказал каких-то пирогов, пирожных, ещё чего-то… "Что, жена не может испечь, или любовница? — думала я про себя. — И вообще, я на исповедь опаздываю." И бросаю на него такие взгляды, что он просто в пепел сгореть должен. Но на меня он даже внимания не обращал — не его полёта птица. Наконец, он взял все, что ему надо, и вышел. Пью чай, смотрю в окошко. И вижу, как этот наглый мужик свой "самый лучший натуральный кофе" бомжам отдает. Они там невдалеке расположились. И пироги свои с пирожными. Я аж поперхнулась. Не выдержала, подошла к ним. — Это вы для них все покупали? — Да! У меня сегодня день рождения. Угощаю вот. Принюхалась — вроде трезвый. — Поздравляю! Можно я тут постою с вами? (Интересно же). — Постойте, конечно. Уши навострила, а он бомжиков расспрашивает, что с ними случилось и т.д. Подтянулись к нашей "компании" две церковные старушки. Тоже в монастырь шли. И стали бомжикам говорить, что, типа, так жить нельзя, надо работать. Ну и я поддакиваю… А мужик этот, пока мы проповедовали, штанину одному бомжу поднял, а нога вся гнилая, вонючая. Он её ощупывает. Прямо голыми руками. Я аж не выдержала: — Вы не боитесь? — Я же ВРАЧ, — говорит. Осмотрел, написал на бумажке какое-то лекарство и денег бомжу дал на него. Смотрю я на дядьку, а ведь нормальный мужик. Глаза добрые. А чего я про него только не подумала. А бомжи — довольные. Пирожные с кофе лопают… И поплелась я на свою исповедь. Только толку-то… Автор: Елена Кучеренко.

Люся завела кота. Выносила поздно вечером пакет с отходами, кинула его в мусорку и попала во что-то живое. Оно, это что-то, возопило в темном безлюдном дворе так, как будто включилась пожарная сигнализация. Многие жители Люсиного дома плюс соседних так и подумали. Кинулись сонные, в ночных пижамках к окнам, но ни клубов дыма, ни языков всепоглощающего пламени не увидели и ушли снова засыпать в тёплые коконы пуховых одеял. А Люся, после затихания оглушительной сирены пришла в себя и осторожно, привстав на носочки, заглянула в мусорный бак. Там сидел, как показалось Люсе в поздневечерних зимних сумерках, вполне себе симпатичный кот. — Мой ты, масенький, бедненький, голодненький, — с этими словами она извлекла далеко не «масенького» кота из помойки и понесла домой. Задние лапы прижатого к выдающейся Люсиной грyди «малыша» чуть-чуть не доставали до заснеженной тропинки. Дома, при ярком свете люстры кот оказался совсем не таким уж милым: он был огромен, одноглазый, тощий, морда в стaрых шрaмaх и свежих рaнaх. От правого уха осталась только половинка. Видно право на жизнь кот отвоевывал себе в неравных боях. Но Люсю это не смутило, она назвала его Пушок, намыла шампунем с ароматом ландыша, накормила котлетой и молоком и великодушно предложила своё любимое кресло в качестве спальни. Кот терпел и принимал все процедуры молча, облизал с усов молоко и быстро уснул на предложенном ему кресле. — Спи, малыш, — теперь у тебя всё будет хорошо, — сказала Люся, не обращая внимания на оглушительный храп кота. Уже через год кота было не узнать, Пушок весил 12 килограмм, красавец-мужчина пепельного цвета. Говорили, что у Пушка в родне был мейн кун, но для Люси он по-прежнему был любимым маленьким мальчиком. Пушок тоже любил Люсю, стaрался соблюдать правила совместного проживания, ходил в туалет только в унитаз, причём завершал все процедуры как и положено — смыванием. По вечерам Люся водила Пушка гулять в парк строго на поводке, одев его в тёплый комбинезон. Но, несмотря на милую небесно-голубую одежку и надежный поводок, прохожие завидев одноглазого кота размерами с собаку, отступали с тропинки в глубокие сугробы и опасливо провожали гуляющую пару испуганными глазами. В один из таких зимних вечеров в парке, где гуляли Люся и Пушок, на Петрова напал пьяnый Иванов. Иванов был уверен, что у Петрова есть необходимая сумма для того, чтобы он, Иванов, поправил своё здоровье, употребив бутылочку портвейна. Но Петров был против такого способа излечения, денег Иванову не дал, и стал спасаться бегством. И когда эта пара пробегала мимо Люси, Иванов случайно наступил своим ботинком 45 размера на лапу Пушка. Кот взвыл от бoли, вырвался с поводком из Люсиных рук и накинулся на несчастного обидчика Иванова… Когда участковый Семён приехал арестовать Иванова, тот был абсолютно трeзв, но всё ещё нервно отмахивался от невидимого врага и периодически вскрикивал что-то непонятное. Вокруг лежали кусочки куртки, рубашки и штанов. Спасенный Петров стоял в сторонке и издалека, опасаясь подойти ближе, выкрикивал Люсе слова благодарности и тёплые пожелания. А через полгода Люся вышла замуж за участкового Семёна. Просто у Семёна в тот вечер в портфеле лежали пирожки с мясом, которыми он собирался поужинать. И пока он опрашивал Иванова, Петрова и Люсю и составлял протокол, Пушок вытащил пирожки и, нагло воспользовавшись всеобщей суматохой, съел все семь. Люся долго извинялась за съеденные пирожки, объясняла, что это всё от стресса произошло и вообще-то Пушок сытый был, только что перед прогулкой пол курицы съел. Оставленный без пирожков Семён согласился поужинать у Люси вкусным грибным супом. А назавтра получил приглашение (опять таки в качестве извинений) на чай с пирогами, которые она, Люся, печет ничем не хуже, чем те, которые Семён покупает в булочной. Ну и так далее… Вплоть до замужества….

НЕ ОТДАМ НИКОМУ Стоит перед глазами лицо Тамары: прибежала ко мне в конце октября, растрёпанная, сапоги в грязи. Села на кушетку, закрылась руками. — Всё, Семёновна, рухнула жизнь. Двадцать два года с Витей душа в душу, а теперь врозь. Я вздохнула. Знаю их со свадьбы — крепкая пара. Избу сами срубили, хозяйство образцовое. Одно горе: детей Бог не дал. Сперва надеялись, потом смирились. Всю нерастраченную ласку Тамара на телят да на грядки пустила. И вот сидят они за ужином, Витя и говорит: «Тихий у нас дом. Давай мальца из интерната возьмём». Для Тамары это как гром: «Чужая кровь, гены неведомые! Что люди скажут? Не смогу чужого полюбить». Виктор замкнулся, в доме поселилось тяжёлое молчание. В ноябре принесла почтальонша письмо: умерла троюродная сестра Виктора, остался сын Димка, двенадцать лет. Кругом сирота. Виктор говорит: «Родная кровь пропадает. Не по-людски пацана в интернат сдавать». Тамара согласилась нехотя — думала, поглядят и успокоятся. Съездили, привезли парня. Стоит на пороге — сжался, ощетинился, смотрит исподлобья. Зашёл в избу, пахнущую пирогами, рюкзак к ноге прижал, молчит. Щей не ест, спасибо буркнет — и в комнату. Тамара ко мне: «Не могу, чужой домовой. Витя к нему, а он зыркает. Я рубашку перешила — на пол сбросил. Нет ниточки». Я ей тогда: «Дерево после пересадки болеет, а парень не дерево — у него мамки не стало. Терпение нужно». Ушла задумчивая. Зима выдалась ранняя. Виктор во дворе плотничал, Димка сначала отсиживался, а потом вышел на крыльцо — смотрит. На другой день Виктор молча положил рядом с верстаком старые рукавицы — малого размера. А через пару дней соседки видели: дрова вместе пилят, двуручной пилой. Тамара хитрить стала: перестала лезть с расспросами. Поставит кружку горячего молока с мёдом — и спиной к печи. Слушает, как пьёт, и сердце оттаивает. Заметила — кашляет по ночам, положила носки тёплые. Утром надел и буркнул: «Спасибо». Тамара потом признавалась: от этого робкого «спасибо» камень с души свалился. Перед Рождеством заговорил Виктор про бумаги — опеку оформлять. «После праздников в интернат ехать, документы сдавать». А Димка в сенях услышал только «в интернат» да «сдавать» — и решил, что отдают его назад. Кинулась Тамара звать ужинать — нет парня! Куртки нет, шапки нет, следы метель заметает. Подняли соседей. Мороз жжёт, ветер с ног сбивает, а Тамара бежит впереди всех по сугробам, платок сполз, кричит: «Димочка! Сыночек! Отзовись!» Нашёл Виктор — забился волчонок в старую баню, в угол, дрожит, синий весь. Принесли в избу. Тамара на колени рухнула, руки его ледяные своими щеками греет, плачет: «Куда ж ты в стужу, глупый?» А Димка зубами стучит, смотрит исподлобья, слёзы градом: «Сами... обратно сдать хотите... Я слышал... Не отдавай меня им... Я дрова поколю, воду буду носить... Только не в детдом...» Тамара как ахнет. Обхватила его, прижала, лицо в макушку спрятала: «Никому не отдам, сыночек. Бумаги — чтоб ты насовсем наш стал. Никому, слышишь? Мой ты…» Виктор у косяка стоял, отвернулся к окну — плечи вздрагивают. Я потихоньку вышла в сени: нечего чужим глазам делать, когда семья рождается. По весне Димка с Виктором весь огород перекопал. Идёт по улице, увидит Тамару у калитки — кричит на всю деревню: «Мам, а мы с папой забор починили!» А она расцветает. Искали люди счастье далеко, а оно само на порог пришло. Как вы считаете, милые мои: можно ли полюбить чужого ребенка так же сильно, как родного?

Муж строго запрещал мне появляться на даче его матери. Я открыла дверь своим ключом и услышала из темноты знакомый голос Кира никак не могла привыкнуть к новой квартире. Просторной, светлой, дорогой. Всё это им с мужем Вадимом подарила его бабушка — Анна Васильевна. Всем рассказывали, что пожилая женщина сама решила уехать к сестре на юг, а квартиру оставить молодым. Только Кире всё это казалось странным. Бабушка перестала отвечать на звонки, а Вадим раздражался каждый раз, когда жена вспоминала про неё или про старую дачу в Заречном. — Даже не вздумай туда ехать! — резко говорил он. — Там делать нечего. Но тревога не отпускала. Когда муж уехал в командировку, Кира всё-таки поехала сама. Старый дом оказался вовсе не развалиной. А дверь была закрыта только накинутым замком. Внутри пахло сыростью, лекарствами и холодной печкой. В полутёмной комнате, укутавшись в старые шали, сидела Анна Васильевна. Живая. Испуганная. Замёрзшая. Кира не сразу поверила услышанному. Никакого юга не существовало. Вадим и его мать заставили старушку переписать квартиру, запугав её интернатом для пожилых. А потом просто вывезли на дачу без отопления, телефона и нормальной еды. — Я испугалась, Кирочка… — плакала бабушка. — Думала, если не подпишу, они меня совсем со света сживут… В холодильнике лежала только половина батона и банка дешёвых консервов. В доме почти не было дров. Кира в тот же день увезла её домой и наняла адвоката. Когда Вадим вернулся из командировки, в гостиной его ждала Анна Васильевна. Он побледнел моментально. Сначала пытался выкручиваться, потом обвинял мать, затем начал угрожать Кире. Но она уже всё решила. — В понедельник мы подаём иск в суд, — спокойно сказала она. — И заявление в полицию тоже. Суд оказался громким. Соседи подтвердили, что старушку действительно оставили одну на даче. Врачи зафиксировали тяжёлое состояние Анны Васильевны, а юрист доказал, что дарственную оформили под давлением. Дарение отменили. Квартира снова стала принадлежать бабушке. А Вадим лишился и квартиры, и жены, и своей должности в банке. После скандала его просто попросили уйти. Через год в квартире снова пахло пирогами и свежим чаем. Анна Васильевна вязала у окна, а Кира работала над новыми проектами. Иногда они вместе вспоминали тот день. — Главное, что ты тогда всё-таки поехала на ту дачу, — тихо сказала бабушка. Кира только улыбнулась и крепче накрыла её пледом. Иногда одна открытая дверь спасает сразу две жизни.

Я своё дело сделала — вырастила. Пришло время отпустить. Сын у меня месяц назад привёл домой девушку. — Мама, это моя Зойка. Мы любим друг друга и будем жить вместе. А я что, против что ли? Как любая мать, я желаю счастья своему ребёнку. Хотят жить вместе — пусть живут. — Конечно, сыночек. Вы пока идите на кухню, чай попейте. А я вещи твои соберу. — В смысле — вещи соберешь? — уставился на меня сын. Да, иногда мне кажется, что сын умом явно в отца своего пошёл. Раз не понял, пришлось разжевать: — В прямом. Я сейчас соберу твои вещи и вы идёте жить вместе. Вы ведь этого хотите? — Хм, мам, понимаешь, дорого снимать, да и не на что — мы с Зоей учимся, ты ведь знаешь. Мы у тебя думали пожить. Нам много не надо — уголок в комнате, мы тебя не стесним, обещаю. Ага, плавали — знаем. Сама со свекровью жила, десять лет её терпела, пока мы с мужем квартиру не получили. Отношения у нас с матерью мужа, естественно, испортились. Это сейчас они сладко поют — не стесним. А через месяц-другой полетят в меня тапки: не люблю, гноблю, выживаю невестку. Не надо мне такого счастья. Эх, Зойка, ты ведь даже не представляешь, от какого ада я тебя избавила. — Нет, сын. Если ты считаешь себя достаточно взрослым, чтобы решить жить с любимой девушкой, будь добр обеспечить вам условия для совместной жизни, будь взрослым до конца: переведись на заочку, найди работу и сними квартиру. Хотя, квартиру не потянешь, наверное. Снимешь комнату — и живите вместе, сколько душе угодно. — Мама, да ты что?! Жить в коммуналке с чужими людьми? Мы не хотим. Вот так. То есть, мою квартиру в коммуналку превратить и чужого человека подселить — мы хотим. А сами с чужими людьми — не хотим. — Зоя, Вы ведь испытываете к моему сыну чувства? Хотя, глупый вопрос — вы ведь согласились жить вместе, значит испытываете. — Да. Я люблю Вашего сына. Очень. — еле слышно пискнуло воздушное создание. — Слышишь, сын — она тебя любит. А с любимым рай и в шалаше. Правильно я говорю, Зоя? — Да, правильно. Я и на коммуналку согласна, лишь бы месте. — Ну вот, сын, как хорошо всё получается. А уж как тебе девушка твоя за моё отсутствие благодарна будет, словами не передать. Давайте, взрослые, устраивайте свою жизнь. Не переживай, не поедете вы в комнату. Я добавлять буду, чтоб на квартиру хватало. Вы хоть не забывайте, навещайте старуху иногда. — Ну какая Вы старуха? Вам до старухи ещё лет сорок. — польстила мне Зоя. Через полчаса закрыв за детьми дверь, я разрыдалась. Уж слишком велик был соблазн молодёжь у себя оставить: и сын рядом, и невестка под присмотром. Но нельзя — взрослые дети должны жить отдельно от родителей. Я своё дело сделала — вырастила. Пришло время отпустить. А. Родионова Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!

Вчера меня назвали «скучной бабушкой». И это было честно. Мне 68. И только вчера я поняла, что ежедневная забота со временем становится воздухом — его не замечают, пока он есть. Я из тех бабушек, что приходят затемно, когда город ещё спит. Я варю кашу, собираю рюкзаки, сижу в поликлиниках и знаю, у кого из внуков болит живот от волнения перед контрольной. Я — та самая тихая гавань, к которой привыкают настолько, что перестают замечать. А есть другая бабушка. Она приезжает нарядная, как праздник, дважды в год. С чемоданами, где нет места скучным носкам — только мечты в упаковке. Вчера на дне рождения младшей я испекла торт. Тот самый, с клубничной прослойкой, который она любит с трёх лет. Подарила краски. Обычные, хорошие краски. А потом приехала «праздничная» бабушка. С коробками, от которых у детей перехватило дыхание. Планшеты. Самые новые. Дети повисли на ней, как на ёлке. А я стояла у плиты и мыла посуду. — Она классная, — сказала внучка подружке по телефону. — Не то что наша бабушка, которая вечно с уроками лезет. Никто не одёрнул. Не сказал: «Что ты, это же бабушка Аня». Моя дочь только рассмеялась: «Ну да, она у нас скучная». Я сидела в машине до полуночи. Перебирала в голове годы, когда отказывала себе во всём. В новых туфлях. В поездке к морю. В тихих вечерах с книгой. Потому что «кому-то же нужно помогать с внуками». Я вдруг поняла страшную вещь: Любовь, которую даришь каждый день, стирается, как старая фотография. А любовь, упакованная в блестящую бумагу, всегда в центре стола. Сегодня я не пошла к ним с утра. Впервые за много лет я просто пила кофе и смотрела в окно. И спрашивала себя: я помогаю или меня просто не видят? Я буду любить их всегда. Но больше не позволю своей любви быть настолько тихой, чтобы её перестали замечать. Если рядом с вами есть тот, кто каждый день тихо и надёжно делает вашу жизнь легче, — обнимите его сегодня. Прямо сейчас. Не ждите особого повода. Потому что любовь, которая всегда рядом, не должна становиться невидимой. Она заслуживает слов благодарности — не только по праздникам.

– Татьяна, я полюбил другую и ухожу от тебя. На развод подам сам, и не пытайся вернуть. Прости меня, если сможешь, – сообщил муж – Коля, ты опять суп не посолил, – Таня бросила ложку на стол. – Двадцать лет одно и то же. Ты можешь хоть раз сделать что-то нормально, без того чтобы за тобой приходилось переделывать? Я стоял у плиты, вытирая тряпкой столешницу. Взял солонку, поставил ближе к её тарелке и проговорил: – Извини, Танюш. Мне показалось, бульон и так насыщенный. Сейчас подсолишь, как тебе нравится. Таня работала терапевтом в городской поликлинике, весь день принимала тяжелых больных, поэтому дома требовала идеального порядка и тишины. Я её понимал. Нагрузка у неё огромная, ответственность колоссальная. А кто я? Массажист в небольшом кабинете при районном физкультурном комплексе. По мнению Тани, моя работа заключалась в том, чтобы разминать чужие спины и не заставлять свой мозг лишний раз напрягаться. Она часто повторяла это при наших общих знакомых, смеясь с легким пренебрежением: – Коля у нас человек простой. Ему высшее образование ни к чему, ему бы руками поработать, да на кухне ужины готовить. Я в такие минуты улыбался. Зачем спорить? В доме всегда было чисто, обед приготовлен из свежих продуктов, белье выглажено и разложено по полкам. Я делал всё это сам, потому что Таня уставала. Мой рабочий график позволял выкраивать время на быт: прибежать среди дня, поставить бульон, встретить её вечером с ужином. Мне казалось, в этом и заключается нормальная семейная жизнь – поддерживать того, кому тяжелее. – Ты халат мой из чистки забрал? – спросила она, двигая тарелку в сторону. – Забрал, в шкафу висит, на плечиках. – А порошок без отдушки купил, как я просила? – Купил, в ванной стоит, на нижней полке. Таня отодвинула тарелку с супом и поднялась из-за стола. – Ладно, пойду отдыхать, завтра опять прием с восьми. Не шуми тут посудой, у меня голова разламывается. Она ушла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Я остался на кухне один. Доел суп, вымыл посуду, вытер раковину сухой салфеткой. Настенные часы отсчитывали секунды. 🕰️ 🕰️ Обычный вечер. Такой же, как сотни вечеров до этого. Я обещал себе, что буду стараться лучше, буду внимательнее к её просьбам, но с годами понял: сколько ни старайся, для Тани я всё равно останусь неторопливым мужем без больших амбиций, которому просто повезло оказаться рядом с образованной женщиной. В конце октября позвонил мой младший брат Игорь…

Когда я была маленькой девочкой, дедушка однажды тихо сказал мне:«Не отдавай свой зонт тем, кто приходит, только когда начинается дождь !». Тогда я не совсем поняла, о чём он. Мне казалось, это просто красивые слова. Я улыбнулась и побежала дальше — жить, дружить, верить всем без оглядки... Но с годами я стала замечать, что некоторые люди вспоминают обо мне только тогда, когда в их жизни начинается буря. Когда им плохо — они рядом. Когда им тяжело — они пишут. Когда им холодно — ищут моего тепла. А когда их небо снова становится ясным, они исчезают. Так тихо, будто меня никогда и не было в их истории. И больно не потому, что я жду благодарности.Больно потому, что понимаешь: для кого-то ты была не другом, не близким человеком, а просто удобным укрытием от дождя. Теперь, когда кто-то приходит ко мне в разгар шторма, я тихо спрашиваю себя:«А останется ли он, когда снова выйдет солнце ?» Я добрая, но не позволяю пользоваться собой. Я помогаю — но не сгораю каждый раз ради чужого тепла. И теперь я выбираю кому открыть свой зонт. Потому что моё сердце — это не просто крыша от дождя. Это дом, в который можно войти только с искренностью... Алина Ермолаева

У одной женщины в течение рабочего дня должны были прийти сотрудники службы газа, чтобы систему проверить. А это ответственно: дома никого, значит, подъезд без газа останется. А ей на работу, что делать? И муж на работу, а сын в командировке. К соседям не обратишься – не те отношения, и родственников не попросишь – все заняты. И тогда выбор пал на коллегу, которая в отпуске. Она жаловалась по телефону, что помирает от скуки. Охотно коллега согласилась – она хорошая женщина, отзывчивая, с ней приятно разговаривать – никакого раздражения. На работу – вместе, и по домам вместе, и на обед вдвоем. Так получилось, что друг у друга никогда дома не были, и не знали, кто как живет. Пришла утром коллега, радостно поздоровалась, хозяйка включила телевизор, показала книжные полки: читай, смотри, делай, что хочешь, и ушла. Приятельница, оставшись одна, прошлась по квартире, внимательно все осмотрела. Начала с кухни. Заметила, что кухонная тряпка – мокрая – комком лежит, от нее неприятный запах. Такая же тряпка валяется за раковиной – вид непотребный. Нашла хозяйственное мыло, постирала, повесила на большой кран сушиться. Взгляд остановился на раковине. Заметила жирные пятна и разноцветные разводы. В ванной полочка с моющими средствами, надо в порядок привести. И привела. Столешница у кухонного гарнитура немытая – следует поправить. И пошло дело: отчистила унитаз и раковину в ванной комнате, затем – сама ванна. Все чистотой сияет. Разошлась приятельница – не остановить. В большой комнате полки с безделушками и семейными фотографиями. Пыль веков на этих полках – требуется женская рука. Быстро справилась с маленьким делом. Перебрать книги, чтобы порядок был, не решилась. Дальше осмотр продолжила. Протереть подоконники – пара пустяков. А руки чешутся, работы требуют. Подумала: придут газовики, надо кухонную плиту проверить. И не ошиблась: на белой поверхности желтые следы от яичницы и красные пятна после борща. На хозяйственной полке жидкость для мытья таких вещей и щетка. Несколько умелых движений, и плита стала чистой и белой. Газовиков нет и нет, что делать? Полила комнатные цветы, убрала сухие листья. В прихожую прошла, у дверного коврика комья уличной грязи. Нашла веник и подмела, налила воду в ведро и помыла этот участок пола. В спальне разобранная постель, но притронуться воспитание не позволило. Ограничилась тем, что собрала разбросанные вещи. Наконец, звонок, это работники пришли. Проверяли трубы, делали свою работу. Ушли, а на полу – грязь оставили, потому что на улице дождь. Разве можно терпеть такое безобразие? Все убрала, все чисто. Подумала, что доброе дело сделала – довольной будет приятельница. И позвонила, спросила, как дверь закрывается? Хозяйка сказала, что можно плотно закрыть, и замок сам сработает. Ушла женщина домой – на душе легко. Приятельница вечером не позвонила, наверное, устала. И на следующий день тишина. Что такое? Надо узнать. Сама женщина позвонила, спросила про дела. Услышала суровый недовольный голос. Пара незначительных слов, и вдруг: «Конечно, благодарна тебе, что посидела. Но мне не понравилось, что ты полезла в мои домашние дела, словно я плохая хозяйка. Это оскорбительно, я же тебя не просила». Сказала и отключилась. А женщина уверена была, что благодарность будет, типа того, что ты молодец, у меня руки ни до чего не доходят, а ты помогла. Дальше – больше: стала приятельница избегать коллегу. Вместе на работу не ходили, и в столовую, и домой. Даже здороваться перестала. Такая холодность, такая странная обида! Откуда? Почему? Рухнула дружба, словно ее и не было. Оказывается, оскорбить человека легко, для этого надо только слегка сунуть нос в его дела, намекнуть, что не все у него в порядке. И поучить немного – слегка. Обидели. Автор: Георгий Жаркой

ДО СЛЕЗ! Собака лежала и жалобно скулила, а под ней лежал он, совсем маленький, никто не остановился. Остановился только дальнобойщик Иван и помог... Осень в том году выдалась холодная и сырая. Бесконечные дожди размыли дороги, ветер срывал последние листья с деревьев, и люди старались лишний раз не выходить на улицу. Трасса за городом опустела — лишь редкие машины проносились мимо, обдавая обочины грязной водой. На обочине, прямо у кювета, лежала собака. Крупная, лохматая, когда-то, видимо, красивая, а теперь грязная и худая. Она не пыталась встать, не бежала за машинами, не лаяла. Она просто лежала и скулила. Тонко, жалобно, протяжно, глядя на проезжающие мимо автомобили. Люди в машинах замечали её, но не останавливались. Мало ли бездомных собак на трассе? Каждая не накормишь, каждую не приютишь. Кто-то отворачивался, кто-то вздыхал, кто-то крутил пальцем у виска — мол, с ума сошли, собаки на дороге валяются. А собака скулила и скулила. Иногда она замолкала, опускала голову и замирала. Ноо потом она снова начинала выть— ещё отчаянней, ещё жалобней. Она никого не просила о помощи для себя. Она звала на помощь для другого. Иван возвращался из рейса. Дальнобойщик со стажем, он привык к долгим дорогам, к одиночеству, к тому, что на трассе случается всякое. За двадцать пять лет за рулём он видел и тонущих, и замёрзших, и сбитых. Помогал, когда мог, но чаще просто проезжал мимо — не успеть всем. В тот день он очень устал. Хотелось доехать скорее домой, в тёплую квартиру, под душ, в кровать. До дома оставалось километров пятьдесят, и он уже представлял, как заедет во двор, поставит машину и рухнет спать. И вдруг он увидел собаку. Она лежала прямо у дороги, на мокрой траве, и скулила. Иван хотел проехать мимо — мало ли бездомных? Но что-то его остановило. Может, взгляд собаки — такой отчаянный, такой человеческий. Или то, как она смотрела не на дорогу, а прямо на него, будто знала: этот остановится. Иван притормозил, включил аварийку, вышел на улицу под холодный дождь. Собака не вскочила, к нему, и не залаяла на него. Она только заскулила громче и попыталась подползти к нему, но не смогла этого сделать — то ли у нее силы кончились, то ли боялась отойти от того места, где лежала. — Ты чего, глупая? — бережно спросил Иван, подходя ближе. — Заболела, что ли? Ран..на? И тут он увидел... Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!

Захотела в суббoту приготовить шарлoтку — Ну, что у вac за проблема? — спpoсил психотеpaпевт. — Понимаете, я захoтела в суббoту приготовить шарлoтку. — Вы не ошиблись? Я доктор, а не кондитер. — Доктор, это только начало... Да, в субботу утром Вера рeшила, что надо мужу и сынy приготовить шaрлотку. Сама никогда ее не делала, а тем очень понравилась шарлотка в кафе. Чем Вера хуже? Написала в ВК: «Девочки, подскажите хороший и простой рецепт шарлотки!» И даже приложила свою милую фотографию с кухни. Первый коммент был от подруги: «Охота тебе в субботу возиться!» Вера ответила: «Хочу мужчин своих порадовать». Второй коммент от другой подруги: «Лучше бы поспала еще!» Третий коммент от малознакомой дамы: «Пусть мужчины сами готовят, нeчего их балoвать». И дальше началось... «Ваш сын и так полноват, судя по фотографиям, зачем вы еще добавляете?» «Вот именно! Муж не лучше. Спортом пусть занимаются, а не жpyт мучное! И что за кyхонное рaбство? Ты себя не ценишь!» «Да, мужики сели на голову, а она и рада! Ага, окружила себя эгоистами. Нeсчастная жeнщина! Я бы вообще развелась давно, как такое можно терпеть?» Вера сперва пыталась отвечать. Что ей просто нужен рецепт шарлотки. Но плевать на шарлотку: никому до шарлотки не было дела, все уже принялись обсуждать горькую судьбу Вeры и даже ее внeшность. «И сама ужасно выглядишь, ясно, что хочешь мужа удержать любым способoм». «Чо это за цвет волос? Как у лохушки!» «Маник не лучше, хaхаха!» Истерика нарастала. Комментов уже навалило больше сотни. Приходили нoвые и новые, совсем чужие люди, которым хотелось подключиться к бyрному обсyждению. Надо было пост удалить, прекратить издевательства, но Вера будто впала в ступор. Сидела на кухне и читала всю ахинею, которая разрасталась как опухoль. А потом начала рыдaть. Вышел муж, выбежал сын, бросились утешать. Они не понимали, что с ней творится. А Вера не могла им coзнаться, что ее доконали неугомонные комментаторы. Она пила вaлерьянку, пycтырник, новопассит, еще что-то там. Стaло полегче, но все же не очень. Выходные мрачно лежала, закрыв в комнате шторы. Телефон спpятала глубоко в шкаф, между вещeй, она теперь его боялась. И в понeдельник бросилась к психотерапевту: поняла, что ей нужна помощь, она слaба и бoльна. Тот выслушал, усмехнулся: — Голубушка, с вами как раз всё хорошо. А тяжело больные — вот эти все, кoмментaторы... © Алeксей Белякoв Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк и подписку..💞

Мама, мамочка, прости... Телефон зазвонил в половине первого ночи. Я вздрогнула. На экране высветилось: «Доченька». Сердце мгновенно ушло в пятки. Трясущимися руками ответила. — Мам... Не переживай, пожалуйста. У меня телефон разрядился. Мы только сейчас выезжаем домой. Она говорила спокойно, а я даже не сразу смогла ответить. За эти три часа я успела выглянуть в окно, наверное, раз пятьдесят. Сто раз посмотрела на телефон. Представила тысячу страшных картин. Хотя понимала, что, скорее всего, всё хорошо. Через полчаса хлопнула входная дверь. Дочка зашла, улыбнулась: — Мам, ну чего ты? Всё же нормально. Я крепко её обняла. И вдруг словно увидела себя... Мне шестнадцать. Я прихожу поздно домой. На кухне сидит мама. На столе давно остыл чай. Она молча смотрит на часы. — Мам, ну что ты не спишь? Я же взрослая! — Пока ты не дома, я всё равно не усну... Тогда мне казалось, что она слишком переживает. Что преувеличивает. Что не доверяет мне. А теперь... Теперь я сама считала каждую минуту и вслушивалась в каждый звук за дверью. На следующий день я поехала к маме. Обняла её крепко-крепко и сказала: — Мамочка... прости. Прости, что не понимала тебя. Прости, что сердилась на тебя. Прости, что думала, будто ты просто всё контролируешь. Только став мамой, я поняла... Мама никогда не контролирует. Она просто любит так сильно, что её сердце не умеет отдыхать, пока ребёнок не дома. Только став мамой сама, я поняла: Пока дети маленькие — мама держит их за руку. А когда они вырастают — она держит их сердцем. Берегите своих мам. Пока ещё есть возможность просто позвонить и сказать: — Мам, у меня всё хорошо. ❤️

Он долго готовился, набирался смелости и вот, наконец, сегодня сообщил ей о своем решении расстаться. Он заберёт вещи через месяц - на днях уезжает в Грецию на отдых, а прямо сегодня начинает новую жизнь. Без неё. И да, он влюблён в другую женщину, так бывает, малыш. И что тут поделаешь? Не грусти, жизнь продолжается. Он думал, что она заплачет, а она спокойно варила кофе, аккуратно нарезала сыр и французский луковый хлеб. Наполняла горячим кофе чашку, любовалась завитками ароматного пара, добавляла сливки. Сделав первый глоток, улыбнулась: превосходно! Он ждал скандала, криков, истерики, а она с аппетитом съела два бутерброда, помыла посуду, полюбовалась на себя в зеркало и ушла на работу. Перед тем, как захлопнуть дверь, послала ему воздушный поцелуй. В прихожей остался запах каких-то цветов, чуть слышный и нежный. В тот же вечер он вспомнил о ней: как она там без него, наверное скучает, слёзы льёт. А она гуляла в мебельном салоне, разглядывала столики и шкафчики, ловила себя на мысли, как же здорово, когда не нужно ни с кем советоваться, уступать чужому мнению. Увидела уютную кухню цвета итальянский орех, влюбилась и купила. Он ждал: будет звонить и умолять вернуться, но телефон молчал. А она пригласила к себе бездомного дворового кота, назвала Саймоном, отмыла, обработала, варила на бульоне кашу. Кот оказался замечательным собеседником, ел, что дают, полюбил смотреть на мир из окна и спать, закутавшись в тёплый шерстяной плед. Наверное, она чувствует себя брошенной, несчастной и одинокой, он был в этом уверен. А она купила холст, кисти и пошла в студию живописи. Всегда любила рисовать, а теперь появилось свободное время и наслаждение тем, что нет необходимости всё бросать, бежать домой, готовить горячий ужин, ждать его возвращения, можно расслабиться и спокойно работать с красками. Однажды он позвонил ей, но она не ответила. В духовке уже зазолотился, зарумянился малиновый пирог со сметанной заливкой, нужно было проследить, чтобы не подгорел. Аромат ванильно-воздушного теста и томящихся в нежной заливке, истекающих соком ягод, заполнил кухню. Саймон доедал оставшуюся сметану и жмурился от удовольствия. С минуты на минуту приедут близкие друзья, чтобы посмотреть её дебютную, правда, ещё незаконченную картину. Через месяц, как и обещал, он приехал за вещами. Небось готовится к встрече: свечи, вино, открытое платье, мысленно усмехался он. В квартире было тихо, а в прихожей стояли сумки с его одеждой. Ни свечей, ни вина. Пахло яблоком и чуть-чуть травой: сменила духи, констатировал он. В кухне всё изменилось: новая мебель, уютно и удобно. Во вкусе ей не откажешь. Выходной день, где её носит, удивился он. А она ехала за город, в гости. На заднем сиденье машины лежали две её первые работы из задуманной серии о жизни рыжего кота: "Кот в деревне" и "Кот в ромашках". Писала для души, для себя, но друзья (семейная пара) влюбились в эти милые картины и предложили их купить для своего загородного дома. В планах было "Знакомство с очаровательной вислоухой британкой", "Романтическое свидание на крыше" и многое другое. Рядом с ней, на переднем сиденье расположился Саймон, большой красивый кот. Рыжая шелковистая шерсть блестела на солнце. Он с интересом смотрел в окно на пробегающие мимо деревья и домики, но иногда оборачивался и спрашивал взглядом: всё хорошо? Всё просто замечательно, отвечала она. И оба счастливо улыбались. Автор: Gansefedern

Я помню то утро сентября 1989-го. Мне девятнадцать, я студент второго курса, и нам объявили: едем «на колхоз». Тогда это не обсуждалось. Сбор в семь утра у входа в университет. Холод стоял собачий. Вокруг — толпа заспанных бедолаг в самых нелепых нарядах. Картошка — это ведь был подиум советского анти-хайпа. Кто-то в старом дедовском пиджаке с оторванной пуговицей, кто-то в трениках с вытянутыми коленями, я — в куртке «стройотрядовке», которая насквозь пропиталась запахом костра и прошлых приключений. К обочине подкатывают «пазики» — те самые, которые подпрыгивают на каждой кочке так, будто хотят запустить тебя на орбиту. Внутри пахнет бензином, пыльными сиденьями и предвкушением чего-то грандиозного. Мы набиваемся плотно, гитара уже у кого-то в руках, и под дребезжание старых стекол затягиваем что-то из «Кино» или «Аквариума». В тот момент кажется, что мы не на тяжелую работу едем, а в кругосветку, в которой нет места скучным лекциям и зачетам. Поле встречало нас бесконечностью.Схема была простая: впереди идет «Беларус», выворачивая пласты земли вместе с «золотом партии», а мы, выстроившись в цепь, должны собрать эти клубни в ведра. Мы перекидывались шутками, соревновались, кто быстрее закроет свою борозду. Ведра звонко «дзынькали», когда в них падал первый картофель. Но через три часа энтузиазм сменялся тупым автоматизмом. Спина начинала деликатно намекать, что она не согласна на такие нагрузки. А потом наступал обед. Это была лучшая часть дня. Никакие современные рестораны мира не сравнятся с тем, что мы ели в поле. Костер разводили прямо на краю пашни, используя сухую ботву и какие-то ветки из ближайшего перелеска. В огромном закопченном котелке варился чай — черный, как деготь, с тягучим ароматом дыма. Доставались припасы из дома: куски соленого сала со спичечный коробок толщиной, вареные яйца, серый хлеб и густо посыпанные солью огурцы. И, конечно, печеная картошка. Мы доставали ее из горящих углей палками, перебрасывали из ладони в ладонь, обжигаясь, и разламывали пополам. Внутри — рассыпчатое белое облако, которое надо было солить прямо из спичечного коробка. Это был вкус абсолютной, кристально чистой свободы. Однажды в разгар работы пошел дождь. Настоящий осенний ливень, за пять минут превративший поле в вязкое месиво. Мы мгновенно стали похожи на глиняных големов. Сапоги весили килограмм по пять из-за налипшей жижи, а каждое движение давалось с трудом. Но никто не ныл. Наоборот, начался какой-то дикий, почти истерический смех. Мы начали кидаться этой грязью, кто-то поскользнулся и въехал пятой точкой прямо в борозду под общий хохот. Наш профессор по истории КПСС, пожилой интеллигент в берете, стоя по колено в грязи, серьезно изрек: «Смотрите, коллеги, именно так ковалась история — в грязи, поту и с верой в светлый ужин». Вечером, когда солнце садилось, окрашивая поле в медно-красный свет, нас грузили обратно в автобусы. Мы были выжаты, как лимоны. Руки ныли, под ногтями — чернота, которую не отмыть и за неделю. Но в салоне «пазика» было удивительно тепло и уютно. Кто-то засыпал, склонив голову на плечо соседа. Кто-то тихо переговаривался о планах на субботу. В те моменты мы чувствовали странное родство. Зачем мы это делали? Сейчас, спустя десятилетия, кажется безумием выгонять тысячи людей в поле ради того, что сейчас можно купить в любом магазине за копейки. Но картошка 80-х была нашей социальной сетью задолго до появления интернета. Там рождались дружбы, которые длятся до сих пор. Там влюблялись, там проверяли людей на «вшивость». Ты видел человека не в наглаженном костюме, а злого, усталого, в грязи и с тяжелым ведром в руках. И если он в этот момент делился с тобой последним сухарем — значит, настоящий. Дома меня ждала горячая ванна, но перед глазами еще долго стояли бесконечные борозды и серое небо, а в носу стоял терпкий запах сырой земли. Это было время, когда мы были молоды, сильны и верили, что даже самое бескрайнее поле нам по плечу.

Одна моя знакомая год переписывалась с мужчиной. Возникло чувство. Им обоим по пятьдесят уже. И мужчина купил Оле билет; пригласил к себе на море. Снял ей квартиру отдельную. Разумно, практично, достойно. Билеты оплатил, конечно. Встретил. И как-то так вышло, что они очень понравились друг другу. И в этой квартире стали моментально вместе жить. Как будто созданы они друг для друга оказались, немного уставшие от разочарований, немного утомленные жизнью не очень молодые люди Неделю все шло идеально. А потом они заспорили о политике. И разругались в пух и прах. У Николая даже руки задрожали; и он сказал что-то обидное в пылу спора. Оля покраснела от гнева, закричала: Хорошо же! Сейчас увидишь!, — вышла на кухню и начала искать в интернете обратный билет на завтра. Сидит и ищет в телефоне, руки тоже трясутся. Она решила ни минуты не оставаться здесь, на море, с этим консерватором и прихвостнем властей. А билеты дорогие, ужас. И нет подходящего, все с пересадками. Оля тыкала пальцем в экран, искала, слёзы накипали на глазах… Она завтра же улетит!.. А потом Оля встала, отложила телефон. Пошла в комнату к Николаю и сказала: Сходи в магазин за свёклой, Коля. Я борщ буду варить. Мясо разморозилось. Иди давай, и сметану не забудь купить! Николай пошёл в магазин. А потом они ели борщ со сметаной, очень вкусный. А потом Оля смотрела на спящего Николая и думала, что есть одно время. А есть другое. Время хлопать дверями и улетать, плакать, переживать, выбрасывать деньги и отношения на ветер — оно прошло. Жизнь — она вообще проходит. Она не слишком длинная, жизнь-то. Глупо тратить ее на ссоры и негодование. Лучше оставшийся кусочек потратить на любовь. На счастье. На Колю. А на кухне остывала большая кастрюля борща. Чисто вымытая посуда блестела и сверкала — Николай помыл. И из окна можно было увидеть кусочек моря. Кусочек моря — его так просто потерять в этой жизни. Такая вот история — она все ещё продолжается… Анна Кирьянова

Каждый год, когда на кустах, деревьях и корнеплодах начинают вылупляться овощи, ягоды и морковь, в мою маму вселяется Урожая Сатана. Эта сатана не даёт маме спокойно ничего. - Господи, как я устала...- и идёт собирать сливы. - Мама, зачем нам столько слив? - Ну как, я закрою компот, дети любят. Надо отметить, что дети любят, когда закрывают глаза на их проколы. А когда закрывают компот, они равнодушны. - Мама, куда столько яблок?! - Как куда? Как куда? (я про себя добавляю "вы откуда и куда?") А Агата? - Агата не съест за два дня два ведра. Даже если не дать ей спать и снимать тик-токи. - Тогда Игорь. Он любит яблоки. - Мам, он их не ест. - По-вашему, Игорь вообще ничего не ест! - Вообще, как по мне, он сейчас пубертатная мельница, в него тоннами закидываешь мясо, а на выходе получаешь жердь с 42 размером обуви, хотя вчера ещё был 39. - Приедешь, отдай Игоря на бокс, он хочет. Это, наверное, Урожая Сатана ушла чистить зубы и мама начала думать о другом. О чём сам Игорь, человек, далёкий от бокса примерно как Седна от Солнца, и не помышлял. - Я решила, что вам нужен лук. Я открываю пакет, там лука столько, что уже на середине мы покроемся с детьми чиполлиной и от нас отрекутся друзья, не потерявшие покуда обоняние. Потерявшие отрекутся тоже, когда мы сгрузим им под дверь чеснок, свеклу и яблоки. Позвоним и убежим. Потому что, если нас поймают, в ответ в панамку надают аджики. Хорошая, домашняя, мы за три года съели литр такой. - Ира, убери от яблони стремянку. Вдруг, пока нас нет, кто придёт и соберёт яблоки. Ну действительно, в деревне люди простые, видят стремянку, собирают твои яблоки. И потом, если у нас вывезут камаз яблок, у нас для нас останется всего один камаз. Вселенская беда. Весь Марс за нас переживает. - Ира, ну зелени на зиму наморозить. Помыла, посушила, порезала, в пакетики сложила и в морозилку. Это быстро. Это звучит как "беременная женщина - это красиво". Любой кивнёт согласно, беременная плюнет мысленно за это в глаз. - Ира, я всего по чуть-чуть. Я зверею, потому что с этим всем надо что-то делать. Я планирую выкинуть всё по дороге на дорогу. - Мама, не сажай больше кабачки и тыкву. - Да я не сажала, просто вот тут воткнула в землю, дальше они сами. - Господи, мама. И я еду, злюсь, успокаиваюсь. Доезжаю до дома, открываю багажник, смотрю на пакеты, вёдра и сумки и во мне просыпается ангел-хранитель. Ангел-хранитель 15 банок компота и тыквы нового урожая. До нового урожая... Автор: Ира Зверева

— Даю тебе месяц на сборы — муж не знал, что без моего согласия квартиру он не продаст — Я квартиру продаю, — сказал Вадим и отодвинул пустую тарелку. — Даю тебе месяц, чтобы вещи собрать и найти, где жить. Наталья как раз убирала со стола и решила, что ослышалась. С работы она вернулась в восьмом часу, наскоро пожарила котлеты и отварила макароны, потому что муж, по его словам, с обеда ничего не ел и ждал её. Сам он весь день провёл дома, но плиту почему-то так и не включил. — Какую квартиру? — переспросила она. — Нашу, какую ещё, — спокойно отвечал Вадим. — Я уже с риелтором поговорил, она говорит, за трёшку в нашем районе дадут десять с половиной, если не жадничать. Пять миллионов я вкладываю в мойку, на остальное себе студию возьму. — А мне ты что оставляешь? — не понимала Наталья. — А ты у нас начальница, — рассуждал муж. — Сама себе жильё найдёшь. С твоей зарплатой тебе любой банк ипотеку одобрит, а мне в пятьдесят два года и без работы даже кредитку не дают, я пробовал. — Вадим, мы двадцать пять лет женаты. — Вот именно что двадцать пять, — не спорил он. — Столько лет я вас кормил, теперь имею право о себе подумать. Ты своё получила, карьеру сделала, в кабинете сидишь, а я седьмой месяц только и делаю, что тебе дверь открываю. — Так тебя никто на диване не держал, — не выдержала Наталья. — Тебе три места предлагали. — Менеджером за семьдесят тысяч, под начало к мальчишкам, которых я в своё время даже на склад бы не взял, — хмыкнул Вадим. — Нет уж, спасибо. Я лучше своё дело открою, пока силы есть. Он поднялся, сказал, что Лёха ждёт звонка, и ушёл в большую комнату. Через минуту оттуда донёсся его бодрый голос: муж обсуждал с приятелем какой-то участок у объездной и сколько там машин проезжает за сутки. Наталья так и стояла у раковины с тарелкой в руках. Почему-то первой в голову пришла совсем не та мысль, какая должна была. Она подумала про кухонный гарнитур, который заказывала в прошлом году со своей премии. Вадим тогда ворчал, что старый ещё послужил бы, а теперь, выходит, собирался продать новый вместе с квартирой. Потом вспомнила, что завтра в девять у неё совещание с перевозчиками и нужно ещё раз проверить тарифы. И только потом до неё дошло, что месяц — это тридцать дней, и её, похоже, только что выставили из дома, где она прожила восемнадцать лет. Познакомились они, когда ей было двадцать два, а ему двадцать шесть. Наталья после техникума сидела на кассе оптовой базы стройматериалов, а Вадим работал там же менеджером, и его уже тогда все звали по отчеству. Шумный, уверенный, он всегда знал, кому позвонить и где что достать, и рядом с ним было спокойно. Через год поженились, ещё через год родился Денис. Когда сыну исполнилось два, Вадим сам завёл разговор про институт. — Ты у меня толковая, чего тебе на кассе сидеть, — говорил он тогда. — Иди на заочное, на экономиста, я оплачу. Сейчас без диплома никуда. — А Дениску с кем оставлять, когда сессия? — сомневалась Наталья. Продолжение

В нашем доме, в первом подъезде, живет семейная пара. Настолько семейная и настолько пара, что я никогда не видела их по одиночке, всегда только вместе. Они очень старенькие, во-всяком случае, им на двоих точно больше 150, и всегда ходят, держась за руки, медленно и аккуратно, и он всегда несёт ее сумочку. Я про себя зову их Шустрики. Они все всегда делают вместе. Он машину заводит- она веником снег обметает и тряпочкой стекла протирает. Он сумку из магазина несёт- она его поддерживает за локоток. Она в подъезд заходит- он ей двери придерживает и страхует, чтоб на ступеньках крыльца не споткнулась. Неразлучники. У них ещё раньше была собака, коричневая сука спаниель, толстая, флегматичная и добрейшая, всегда подходила и тыкалась носом мне в колени и ждала, пока я ей почешу голову. Джуля звали. Гулять они тоже ходили все вместе, а потом, когда Джуля заболела, их долго не было видно, и машина стояла сначала вся в осенней пыли, потом в снегу. Сосед-собачник сказал, что Джуля померла прошлой осенью, 16 лет прожила. Торчу сегодня в окне, жду, пока макароны сварятся. Смотрю- Шустрик идёт. Один. Меееееедленно и еле ноги переставляет, в арке снежная каша и лёд, бережется. В руках кулёк газетный. Не бывало такого, чтобы он один, никогда! У меня прям сердце оборвалось, мысли всякие дурацкие… А он дошёл до помойки и стал кулёк разворачивать. Мееедленно, тщательно, ну они всегда с женой такие, очень неспешные. Развернул- а там букет хризантем, пышный такой, яркий. Он их так расправил, бантик поправил и к подъезду пошёл. Даже походка изменилась, пятую скорость врубил. Наверное, сегодня праздник у Шустриков какой. Хоть бы да, и хоть бы они подольше вместе «шустрили», пусть медленно, еле-еле, но за ручки.