Публикации канала «Кукуха в ресурсе|Психология и саморазвитие»

Вчера мне в мессенджере написал какой-то крайне «важный» человек. Представился Николаем Сергеевичем. С первых же сообщений подчеркнул, что разговор строго конфиденциальный и распространяться о нём ни в коем случае нельзя. Ну, думаю, понятно — раз человек так просит, значит, дело серьёзное. Тем более, у этого загадочного Николая на аватарке красовалась надпись «ФСБ». Тут уж всё сразу встало на свои места: секретность, серьёзность и полное отсутствие лишних вопросов. Он начал с тревожной новости — мол, произошла утечка моих данных. Я, конечно, перепугалась. Первое, что пришло в голову — неужели мои скидки и накопления на Вайлдберриз под угрозой?! Но Николай меня быстро успокоил: нет-нет, речь всего лишь о паспорте и прочих личных документах. Ну, это уже не так страшно. Документы — дело житейское, пусть себе «утекают». Я сказала, что готова сотрудничать. Николай не стал тянуть и сразу позвонил. Голос серьёзный, даже немного суровый. Сообщает: срочно нужно снять все деньги с карт. Я уточняю: «А бонусы “Спасибо” тоже спасать будем? У меня их, между прочим, больше шести тысяч накопилось!» Собеседник явно занервничал. Начал настаивать: снимайте деньги и переводите на “безопасный счёт”, иначе мошенники всё заберут. А я, надо сказать, начинаю нервничать, когда со мной так строго разговаривают. Особенно если это «сотрудник ФСБ», который пугает мошенниками. Решила уточнить: «Снимать только мои средства или ещё и мужа, Игоря, заодно?» Он, не задумываясь, отвечает: «И мужа тоже! Кстати, чем он занимается?» — Айтишник, — говорю. После этого Николай вообще оживился и заявил, что данные Игоря тоже «утекли». Я переспросила: «Прямо все?» — Абсолютно всё! — уверенно отвечает. Ну, думаю, отлично. Мне как раз эти данные пригодятся — хочу снова карту мужа к своему Вайлдберризу привязать. И тут меня осенило. Говорю: «Раз вы такой серьёзный сотрудник, может, по секрету поделитесь этими данными? Всё равно ведь утекли — пусть хотя бы ко мне, к законной жене, дойдут». После этого Николай окончательно вышел из себя. Назвал меня овцой, выдал длинную тираду с отборным матом… и бросил трубку.

Моя учительница начальных классов умерла в одиночестве. Я пришла на похороны однаМеня никто не предупредил. Я случайно узнала из соцсетей: «Не стало Анны Ивановны, учительницы начальных классов». Я училась у неё 30 лет назад. Она была строгой, но справедливой. Она научила меня читать, считать, писать. И ещё — быть человеком. Я пришла на похороны. В зале было пусто. Ни детей, ни внуков, ни друзей. Только я и работник ритуальной службы. Она лежала в гробу, старая, одинокая. Я стояла и плакала. Думала: как же так? 40 лет учить чужих детей, а свои не пришли? Кто она была для них? И почему они забыли? Я не знала, что делать. Сказала работнику: «Похороните её как полагается. Я оплачу». Потом дала объявление в газету: «Приглашаем бывших учеников Анны Ивановны на 40 дней». Пришли 5 человек. Мы поставили цветы, помянули, вспомнили. А потом я создала группу в соцсетях: «Помним Анну Ивановну». Собрала 100 человек. Мы скинулись на памятник. На нем написали: «Учителю с большой буквы». Теперь мы каждый год 1 сентября ездим к ней на могилу. Ставим цветы, вспоминаем уроки. Она заслужила, чтобы её помнили. Хотя бы мы.Я купила билет в один конец в другую страну. С одним чемоданом и верой в чудо

Я вообще стараюсь за все себя хвалить. Разобрала половину сушилки - молодец. Отутюжила рубашку для работы - молодец. Прочитала шесть страниц книги, поняла что не нравится и отложила- молодец. Пошла гулять с собакой и случайно прошла 5 километров - молодец. Слушала музыку - молодец. Послушала лекцию про Bагнeра - умница. Накрасила губы - еще и красавица. Я выросла в мире, где людей было принято ругать. Не разобрала сушилку целиком? Плохая девочка. Отутюжила одну свою рубашку? А остальное кто будет утюжить? Пушкин? Прочитала всего шесть страниц и бросила? Нужно все доводить до конца. Дочитывать неинтересное, доедать невкусное. Гуляла целый час? На цветочки любовалась? От тебя никакой пользы, занялась бы чем-то нужным. Разобрала бы сушилку и потужила белье. Слушала музыку, смотрела что-то ненужное, но интересное и зачем-то красила губы. Дел что-ли нет? Но однажды я поняла, что эта жизнь для меня. Не я для удобства, образцово-показательного порядка - а уют и комфорт для меня и я поддерживаю его настолько, насколько у меня есть силы и время. Книга для меня. А не я для книги. Если не нравится мне что-то модное, что все читают, а нравится Гоголь, я буду читать Гоголя и плевать мне, что это немодное. Для музыки и помады всегда есть время. И да можно было не слушать лекцию про Bагнeра, а послушать по нейролингвистике, но как говорит Татьяна Владимировна Черниговская: "музыка это код Вселенной". Хвалите себя за то, что смотрели на красивые цветы и не ругайте себя за немытые полы. Как говорила моя прабабушка: "были бы все здоровы, а полы помоются".

Случилось это в соседней деревне Сосновке, в трёх километрах от моего медпункта. Я туда каждую неделю ходила стариков проведать. По весне купила там избу приезжая женщина, Люба. Лет сорока, но вся какая-то высохшая, глаза потухшие. Говорили, сбежала из города после тяжёлого развода. Изба ей досталась старая, осевшая. Люба заперлась в ней как в раковине. В сельпо ходила только за хлебом да крупой, отвечала кивком и уходила в свой заросший двор. А от прежней хозяйки остался кот Васька — здоровенный полосатый, с порванным ухом. Дочь забирать отказалась. Вот он и жил во дворе. Днём мышковал, а вечером садился на крыльце и ждал. Люба кота не гнала, но и не замечала. Нальёт в миску щей пустых, поставит — и дверь закроет. По вечерам Люба выходила на крылечко, сидела, смотрела в темноту. И Васька приходил. Садился в полуметре, обвивал лапы хвостом. Так и сидели — две одинокие души. А по соседству жил Василий. Мужик хозяйственный, немногословный. Жил с отцом, дедом Михаилом, к которому я давление мерить ходила. В июне Люба пошла к колодцу. Ведро сорвалось и утонуло. Стоит, губа дрожит — от того, что когда ты на пределе, любая мелочь кажется концом света. Тут Василий шёл с работы. Увидел, успокоил, сбегал за крюком, вытащил ведро, воды набрал. Улыбнулся неловко. Люба впервые посмотрела ему в глаза и тихо сказала: «Спасибо». С этого дня начали здороваться. Потом Люба с дедом Михаилом сошлась. Старик помогал ей травяным чаем, а она ему — нитку вдеть да пряники принести. Так и лето прошло. Люба забор подколотила, окна вымыла. А в ноябре ударили морозы. Вечером Люба вынесла Ваське ужин, а кота нет. Час, другой — не идёт. Уже за полночь услышала скреб. Открыла — Васька приполз. Бок разодран, лапу волочит, весь дрожит. Видать, с собаками сцепился. Тут Любу прорвало. Накинула пуховик поверх ночной рубашки, схватила кота на руки, выбежала к Василию. Стучит, кричит: «Помоги!» Василий всё понял. Велел заносить в избу, осмотрел рану и сказал: «Шить надо. Я не возьмусь, боюсь хуже сделать. Батя, заводи УАЗик — я за Семёновной в Заречье рвану!» Разбудили меня. Примчалась в Сосновку. Захожу — Люба сидит на полу возле кота, белая как мел. Промыла я рану, зашила, обработала. Васька слабо мяукнул и уснул. Всю ночь Люба с Василием просидели на кухне возле кота. Пили остывший чай и говорили. Она впервые рассказала про развод и предательство. Он — про покойную жену и тоску по женскому теплу. С той ночи Васька стал жить в доме. Выздоровел, шрам только остался. А Люба с Василием — всё чаще вместе. Он по хозяйству поможет, она пирогов с капустой напечёт. Помню, иду мимо зимой: Василий тропинку от крыльца к калитке чистит, а Люба стоит с кружкой горячего чая, ждёт. Улыбнулась ему открыто — и он улыбнулся в ответ. Смотрела я и думала: ведь кот тот словно мостиком стал. Если бы не он, может, так и ходили бы годами мимо друг друга. Бывает, что именно забота о слабом и беззащитном вытягивает нас из самого глубокого уныния.

Я сказала маме, что ненавижу её. А через месяц она умерла Ссора была из-за ерунды. Я пришла с работы уставшая, мама приехала в гости, начала критиковать: квартира грязная, дети распущенные, я не то ем, не то пью. Я взорвалась. Накричала на неё, наговорила лишнего. А под конец сказала: «Я тебя ненавижу! Уезжай!» Она уехала. Мы не разговаривали две недели. Я злилась, думала, она первая позвонит. Она не позвонила. Через месяц её не стало. Инфаркт во сне. Мне позвонил отчим и сказал: «Мама умерла». Я упала на колени и завыла. Я не успела попросить прощения. Я не успела сказать, что люблю. Я не успела ничего. На похоронах я стояла и смотрела на её лицо. Спокойное, умиротворенное. Я шептала: «Мама, прости меня. Я не хотела. Я люблю тебя». Но она не слышала. Теперь я всем говорю «я тебя люблю» перед расставанием. Даже если ссора. Даже если обидно. Потому что можно не успеть.

Каждое утро в лифте появлялось маленькое объявление. Чаще содержание было таким: "Улыбнись, сегодня особенный день". Иногда это было напоминание "Обними близких", "Вспомни про тех, о ком забыл". Люди уже привыкли к этим необъяснимым запискам и каждый раз ждали утро, чтобы узнать напоминание сегодняшнего дня. Перед Новым годом в подъезде появлялся большой ящик для писем. Он был не только для детей, но и для взрослых. Последние стеснялись участвовать в этом представлении, но всё же, поддаваясь соблазну, тоже чирикали пару строк и опускали в ящик. Они сохраняли анонимность, и это успокаивало их. Но при этом каждый из этих взрослых людей становился на шаг ближе к тому радостному трепету, который был только в детстве. Раз в месяц кто-то приносил конфеты. Ставил на табуретку и писал: "Угощайтесь, сегодня ТОТ САМЫЙ день". Дети спрашивали разрешения у родителей, а те не решались попробовать лакомство. Но постепенно люди привыкли и перестали во всём видеть обман. Их тревоги улеглись, а чьё-то доброе сердце начало мастерить мостик доверия. Конечно, им хотелось знать, кто это. Но ни разу не удавалось им поймать доброжелателя. Потом люди перестали замечать все эти вещи, воспринимали их, как нечто само собой разумеющееся. Но однажды в лифте не появились заветные строчки. Как раз прошёл слух, что не стало одного мужчины, над которым многие потешались. Он зимой и летом ходил в тренировочных штанах, а ещё от него постоянно исходил аромат чеснока. Дети избегали его, а взрослые что-то недовольно бурчали. В тот день один мальчик пришёл очень расстроенный и сказал отцу: "Папа, я хочу продолжить дело дяди Игоря. Я уже помогал ему развешивать объявления, но теперь... Можно я буду писать их сам"? Папа предупредил его: "Если люди узнают, то, вероятно, будут смеяться над тобой. Ты же помнишь Чудика"? На что мальчик серьёзно сказал: "Пусть смеются. Я хочу, чтобы всем было хорошо. А ты говорил, что смех - это здорово. Разве нет"? Отец взъерошил волосы сына и сказал: "Я помогу тебе. Только скажи, что нужно делать". Каждый вечер мальчик готовил маленькую записку, которую вешал в лифте с напоминанием о чём-то важном. Раз в месяц, как раз в тот день, когда ушёл дядя Игорь, он покупал на свои карманные деньги много-много конфет и укладывал их в привычном месте. Как делал это мужчина в день своей пенсии. На Новый год он мастерил почтовый ящик и давал людям возможность написать письмо, которому суждено остаться без ответа... Папа всегда помогал ему, как и обещал. Мальчик знал, что сейчас дядя Игорь где-то смотрит на него и улыбается. Он радуется, что кто-то продолжает его доброе дело. Это был особенный подъезд, Нить добра там не могла прерваться. Пусть смеётся кто-то. Но ведь смех- лучшее для наших душ лекарство.

— Ты хочешь, чтобы я продала бабушкину квартиру и вложилась в покупку крутой тачки для тебя, чтобы ты «выглядел солидно» на собеседованиях?! Ты в своем уме?! Ты три года не можешь найти работу, какая тебе машина бизнес-класса?! Езди на автобусе, как все нормальные люди, и не смей даже заикаться о моем наследстве! — кричала жена, пряча документы на недвижимость в сейф. Металлический язычок замка сухо щелкнул, намертво блокируя толстую стальную дверцу. Ира провернула ключ, вытащила его и бросила в карман домашних брюк. Ее движения были резкими, механическими, выдающими крайнюю степень раздражения. Она решительно обернулась к мужу, ожидая реакции на абсурдность озвученной им ситуации, но Вадим лишь снисходительно вздохнул. Он полулежал на широком угловом диване, закинув ногу на ногу и комфортно опираясь спиной на мягкие подушки. В руках он вертел дорогой планшет, купленный Ирой год назад специально для «мобильного мониторинга рынка труда». Одетый в свежую футболку поло, Вадим выглядел кем угодно, только не отчаявшимся найти свое место в жизни человеком, которого придавило безденежье. — Ира, ты мыслишь слишком примитивно, — менторским тоном произнес он, откладывая устройство на стеклянный журнальный столик. — Твоя проблема в том, что ты не понимаешь негласных законов корпоративного мира. Ты застряла на уровне рядового исполнителя и пытаешься мерить мои амбиции своими узкими рамками. Я претендую на позиции топ-менеджмента. На таких должностях визуальный статус кандидата решает восемьдесят процентов успеха на этапе знакомства.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ДОМА У самого леса жили Иван Матвеич с Катериной. Сорок пять лет душа в душу. Дом рубленый, ещё отцом Матвеича поставленный. Я часто к ним заглядывала — давление померить, спину мазью растереть. Обоим уже под семьдесят пять. С каждым годом хозяйство давалось всё тяжелее. Зимы долгие, суровые. Дров наносись, печь истопи, за водой к колодцу. А силы не те. Дочка Оленька давно в краевом центре осела, дом большой кирпичный построила. Всё там есть: тепло само идёт, вода по трубам. И стала Оленька родителей к себе звать. Приедет, плачет: «Мамочка, папочка, вы же старенькие! Переезжайте. Дом продадим, будете в тепле и уюте». Матвеич сначала и слышать не хотел. Но в феврале прихватило его сильно — пневмония. Катерина тогда с лица спала. И решили: надо соглашаться, ради него. Покупатель нашёлся быстро — Аркадий Ильич из районной администрации. Цену дал хорошую. Оленька бумаги выправила, оставалось только подписать. Накануне зашла я к ним. В избе пустота: половики свернуты, посуда в коробках, со стен фотографии сняты. Пахло дорожной пылью и тоской. А на следующее утро, в день сделки, проснулся Матвеич до рассвета. Вышел во двор. Туман стелется, тишина. И пошёл он прощаться со своей жизнью. Подошёл к забору — вспомнил, как после урагана доски тесал, как Катерина квас выносила. Ступил к яблоне старой. Эту Антоновку он сажал, когда Катерина Оленькой беременная ходила. Сколько раз под ней отдыхали! Заглянул в сарай. Там рубанок от деда, верстак, где он дочке лошадку вырезал. На косяке зарубки — рост дочкин мерили каждый год. Ходил Матвеич по двору, и с каждым шагом пудовая гиря на грудь ложилась. Душа криком кричала. Он не бревна продавал — он память свою продавал. Вернулся в дом. В избе уже сидели Аркадий Ильич с бумагами и Катерина белая, ни кровинки. Матвеич сел, посмотрел на жену, на её руки, на герань на подоконнике — единственное, что не убрали. И тихо, но твёрдо сказал: — Не продаём. Аркадий Ильич опешил: «Как не продаёте? Если в цене дело, могу накинуть». А Матвеич головой покачал: «Не в деньгах дело. Прости, но не продаётся этот дом». Катерина вдруг обмякла, по щекам — тихие светлые слезы: «Я знала, Ванечка. С самого утра знала». Оленька плакала в трубку, кричала, что они эгоисты. Но Матвеич был непреклонен. Обещал нанять соседа дрова колоть. Дочка остыла, приехала через неделю вещи раскладывать. Вечером шла я с вызова. Сумерки, пахнет дымком, коровы мычат. Сидят мои Савельевы на высоком крылечке, плечо к плечу. Матвеич курит, щурится на закат, Катерина положила руку поверх его ладони. Столько в этой картине было тихой, выстраданной радости, что у меня ком в горле встал. Счастье, родные мои, не всегда в легком быте прячется. Счастье — когда твоей душе есть за что зацепиться. Когда есть место, где каждая пылинка тебя знает и любит. А вы как считаете? Стоило ли старикам ради памяти отказываться от легкой старости? 👇👇

ОДНА ПРОСЬБА ВНУКА Жил по соседству Прохор Ильич — крепкий старик, руки в мозолях. Здоровался кивком, улыбался редко. Но была в его избе вещь, о которой в селе не говорили. Под старой кроватью хранился потертый дерматиновый футляр. Тридцать лет он там лежал, покрываясь пылью. В футляре спал баян. Эх, знали бы вы, каким был Прохор в молодости! Летний вечер, пахнет липой, у клуба на крыльце сидят двое — Прохор и Петька, друг закадычный. Петька на гармони играл, а Прохор меха баяна растягивал так, что звук над рекой летел. Ни одна свадьба без них не обходилась. А потом случилась беда. Поехали мужики лес валить. Ствол пошёл не в ту сторону. Петька успел Прохора откинуть, а сам… На моих руках он и угас, пока мы на санях везли. С того дня Прохор замкнулся. Вернулся с кладбища, снял баян, задвинул под кровать. Будто отрезало. Тридцать лет ни разу кнопок не коснулся. Музыка стала для него памятником по ушедшему другу. А тем летом привезли к Прохору внука, Ванюшку. Лет десять — глаза горят, нос везде сунуть надо. Как-то зашла я давление измерить. Сидим. Вдруг слышим — шуршит в спальне. Ванюшка тянет из-под кровати тот самый футляр. Прохор дышать перестал. «А ну не трожь!» — гаркнул. Ваня испугался, вылетел на крыльцо. А Прохор сгорбился: «Словно кипятком ошпарило. Лежит, и пусть лежит». Думала, дело кончилось. Да не тут-то было. Через три дня иду мимо. Из сарая раздаются звуки — рваные, фальшивые. Заглянула: сидит Ваня на ящике, баян на коленях. Инструмент огромный, ремни сползают. Он пыхтит, меха тянет, по кнопкам тычет. Баян хрипит, стонет пылью. Тут дверь скрипнула — вылетел Прохор. Подошёл к сараю. Ваня замер. А Прохор стоит, молчит. Смотрит на баян, и что-то в нём ломалось. — Не так тянешь, — произнёс хрипло. — Порвёшь меха. Ваня открыл глаза. Дед протянул руки, взял баян бережно, словно дитя. Смахнул пыль. Просунул руки в ремни. Закрыл глаза. Потянул меха — робко, неуверенно. Баян заскрипел, застонал, но из хрипа пробилась «Одинокая гармонь». Мелодия поплыла над двором — щемящая, родная, дух захватывает. Я смотрела на лицо Ильича и видела чудо. Морщины разгладились. Но из-под век по щекам покатились слёзы — крупные, горькие. Падали на старые меха. Прохор плакал и играл. В этой мелодии было всё: их смех с Петькой, летние вечера и та страшная зимняя дорога. Он выговаривал боль, которую тридцать лет носил в себе. Смолк последний аккорд. Прохор опустил голову, вытер лицо. Отвернулся — стыдился слёз. А Ванюшка подошёл, присел на корточки, заглянул снизу вверх и тихо попросил: — Деда… А покажи, как вот ту белую кнопочку нажимать, чтобы громко гудело? Сыграешь ещё? Прохор вздрогнул. Губы дрогнули, и он робко, сквозь непросохшие слёзы, улыбнулся: — Сыграю, Ванька. Садись рядом. Смотри сюда. Я тихонько отошла от забора, вытирая глаза. На душе было светло, словно после тёплого летнего дождя.

Тишка В начале 90-х в нашу деревню из города приехали бабка Вера и дядька Леша. Купили дом напротив — низенький, в два окна, с огромным огородом, который обрабатывать не стали. Жили тихо, дважды в неделю заходили к нам за молоком. Бабка Вера часто совала мне, пяти-шестилетнему, подарки: шоколадку, тетрадку, денежку. Своих детей у них не было. Через три года поздним зимним вечером бабка Вера постучала: «Алексей Иванович умер». Мы помогли с похоронами. Она тяжело болела, перестала выходить. Мы навещали её каждый день. Она рассказывала, как прожили вместе 52 года, как работали на заводе, а выйдя на пенсию, оставили племяннице квартиру и уехали в деревню. Весной бабка Вера стала приходить в себя. Однажды позвала меня и показала серенького щенка в коробке — подобрала на помойке в райцентре. Сердце у меня екнуло, я влюбился. Щенок был совсем маленький, не умел пить из миски. Я выхватил соску у спящей сестрёнки, и мы выкармливали его вдвоём. Имя придумали Тишка — сидел тихо, почти не пищал. Выходили его всё лето. Тишка оказался слабым, болезненным, но рос. Я после школы сразу бежал к бабке Вере, играл с ним, а она сидела на диване и улыбалась. Тишка вырос маленьким, сантиметров 30. Он провожал меня в школу за три километра и встречал после уроков. Так прошло девять лет. Когда я уезжал учиться в город, сидел на крыльце, держал Тишку на руках и плакал. Бабка Вера плакала: «Возьми его». Но я не мог. На пароходе стоял на палубе и рыдал, а Тишка бегал по причалу и не сводил с меня глаз. Перед новогодними каникулами мама позвонила: бабка Вера плоха, не встаёт, Тишка не отходит от неё. Я приехал раньше. Тишка сидел на стуле у её кровати, скулил, а она слабой рукой гладила его. Это было берущее за сердце зрелище. В феврале бабка Вера умерла. Приехать я смог только в конце мая. Тишка пропал. Мама рассказывала: на похоронах он бегал вокруг могилы, пытался в неё прыгнуть. Его забрали к нам, сколотили тёплую будку, но он жить отказывался — крутился в доме бабки Веры, а потом исчез. Я поллета искал его по соседним деревням и райцентру. Нигде. В августе поехали на кладбище в Носовскую рощу — за 50 километров от дома. Едва вышли из машины, как сломя голову бежит мой Тишка. Я упал на колени и заревел. Он прыгал до моей головы, вилял хвостом, облизывал лицо — грязный, исхудавший. Я вывалил ему всю нашу закуску. Женщина из церкви сказала, что пес с весны живёт на одной могилке — всю её лапами разрыл. Это была могила бабки Веры. Мы пошли туда. Могилка и вправду была ископана, причём с той стороны, где лежала бабка Вера. Я сидел на корточках, держал Тишку на руках. Когда уходили, он метался: то к могиле, то к нам. Сел в машину — и прыгнул ко мне на колени. «Тишка, родной мой, больше я тебя нигде одного не оставлю».

Пpoчитaл я кaк-тo в жуpнaлe иcтopию o тoм, кaк мужик c мeдвeдeм вcтpeтилcя. Cуть былa тaкoвa: Heкий мужик coбиpaл ягoды нa cклoнe гopы, cпуcкaяcь c oнoй тылoм впepeд. Heнapoкoм oглянувшиcь, oн увидeл, чтo зaдняя чacть eгo opгaнизмa чуть нe упepлacь в aнaлoгичный opгaн мeдвeдя, кoвыpяющeгo в зeмлe тo ли бepлoгу для ceбя, тo ли paзpывaющeгo чью-тo нopу. Mужик, нe oтдaвaя oтчeтa в cвoиx дeйcтвияx, нe нaшeл ничeгo лучшeгo, кaк пpocaдить этoму caмoму мeдвeдю пo тoму caмoму мecту xopoшeгo пинкa. Meдвeдь xpюкнул oт нeoжидaннocти, peзкo зapaзилcя «мeдвeжьeй бoлeзнью», кoтopaя тут жe иcтeклa пpиличнoй кучeй, и нe нaшeл ничeгo бoлee лучшeгo, кaк тут жe - издoxнуть! Mнoгиe, кoтopыe тoжe читaли эту cтaтью, cклoнялиcь к тoму, чтo этo выдумкa aвтopa, и пoчти убeдили в этoм мeня. Ecли бы чepeз нeкoтopoe вpeмя… Moй coceд Ильич pыбaкoм - пpoфeccиoнaлoм никoгдa нe был. Ho тoт, ктo живeт нa Caxaлинe, нe лoвить pыбу пpocтo нe мoжeт! B тoт дeнь oн тoжe peшил paзмять cуcтaвы и пoбaлoвaть ceмью cвeжeй pыбeшкoй. Cкaзaнo - cдeлaнo! Peчушкa, нa кoтopoй oн peшил пoлoвить гoльцa, былa мeлкoвoднoй, и в пpинципe пepeйти ee в любoм мecтe мoглa бы дaжe куpицa, a вoт нa oбилиe pыбы этo никoим oбpaзoм нe влиялo! Cпуcкaяcь c кpутoгo бepeжкa, Ильич в цeляx бeзoпacнocти cмoтpeл тoлькo пoд нoги, a cлeдoвaлo бы oбpaтить внимaниe нa пpoтивoпoлoжный бepeг, пo кoтopoму тaк жe, cмoтpя тoлькo пoд нoги, cпуcкaлcя oгpoмный мeдвeдь. Kуcты cкpывaли иx дpуг oт дpугa, нo выcкoчив к вoднoй глaди, oни cтoлкнулиcь нoc к нocу. Taк кaк peчушкa в шиpину былa нe бoлee пяти мeтpoв. He нaдo думaть, чтo имeя двуx c пoлoвинoй мeтpoвый pocт и ceмьcoт килoгpaмм вeca, мeдвeдь cpaзу бpocилcя нa Ильичa и paзopвaл eгo в клoчья. B тaкую пopу, кoгдa peки зaбиты pыбoй, a лec ягoдaми и гpибaми, oни cтaнoвятcя нeмнoгo лeнивыми. Пoэтoму oни пpocтo oбa - cлeгкa oпeшили! Ho в гoлoвe Ильичa, нecмoтpя нa этo cocтoяниe, co cкopocтью фиpмeннoгo пoeздa зaмeлькaли кapтинки cвoeй нeлeпoй кoнчины. Bмecтe c кapтинкaми пpoмeлькивaли и вapиaнты cпaceния, иx былo нeмaлo, и нeпoнятнo, пoчeму Ильич выбpaл имeннo этoт cпocoб. T.e., вcтaть нa чeтвepeньки, и гpoмкo cкaзaть - ГAB, ГAB … гaв! Oбъяcнить, пoчeму oн peшил, чтo мeдвeдь дoлжeн бoятьcя coбaки, oн нe cмoг ни тoгдa, ни в тeчeнии вceй cвoeй пocлeдующeй жизни. Ho, cтpaннoe дeлo, этo дeйcтвo нe пpocтo нaпугaлo мeдвeдя, a зacтaвилo eгo - oxepeть! Oxepeть нacтoлькo cильнo, чтo oн oткpыл в нeмoм вoпpoce пacть, и зaмep нa мecтe, кaк eгo coплeмeнник в видe чучeлa в кpaeвeдчecкoм музee. Boзмoжнo, cкaзывaлocь, чтo дo этoгo oн видeл людeй, дa, нaвepнo, и coбaк вcтpeчaл тoжe, нo чтoбы - в oднoм лицe!!! B oбщeм, cocтoяниe eгo былo тaкoe, чтo cpaвнимo тoлькo c чeлoвeчecким, кoгдa тoт нoc к нocу cтaлкивaeтcя c oбopoтнeм. Ильич жe, пoняв, чтo пoлучил кoe-кaкoe пpeимущecтвo, peшил eгo paзвить. Для этoгo oн eщe нecкoлькo paз cкaзaл ГAB-ГAB, пoдпpыгнул, пoпpoбoвaл вильнуть зaдoм, изoбpaжaя нepвнoe пoдepгивaньe xвocтa, и ocкaлил зубы. Meдвeдь, тo ли пocкoльзнувшиcь, тo ли дeйcтвитeльнo oт cтpaxa, нo oчeнь ecтecтвeннo, шлeпнулcя нa зaд! И в этoт мoмeнт Ильич пepeшeл в кoнкpeтную aтaку. Зaлившиcь душepaздиpaющим лaeм, oн кинулcя к peкe. Meжду ГAB oн вcтaвлял ЭX, дaлee oпять ГAB, пoтoм чтo-тo пpo MATЬ, и дaлee пo тeкcту. Koгдa дo вoды ocтaвaлocь нe бoлee пoлумeтpa, мeдвeдь нaкoнeц-тo нaшeл в ceбe cилы пoдcкoчить c мecтa и, удoбpяя флopу, бpocилcя тудa, oткудa пpишeл. Пpыжки eгo были oгpoмны и дocтигaли в длину нe мeнee чeтыpex мeтpoв, видимо cкaзывaлcя пpиpoдный туpбopeaктивный двигaтeль, выбpacывaющий нapужу дoвoльнo вoнючую cмecь. Пpи этoм oн бecпpepывнo и нepвнo oглядывaлcя, бoяcь пoгoни. Издox oн или нeт, иcтopия умaлчивaeт, пoтoму чтo Ильич пo cлeду нe пoшeл, a нe мeнee oгpoмными пpыжкaми лoмaнулcя в дpугую cтopoну. Ho пocлe eгo дeлeжки oщущeниями, я вepю нaпeчaтaннoму в жуpнaлe paccкaзу - oднoзнaчнo и бeзoгoвopoчнo!

Люся завела кота. Выносила поздно вечером пакет с отходами, кинула его в мусорку и попала во что-то живое. Оно, это что-то, возопило в темном безлюдном дворе так, как будто включилась пожарная сигнализация. Многие жители Люсиного дома плюс соседних так и подумали. Кинулись сонные, в ночных пижамках к окнам, но ни клубов дыма, ни языков всепоглощающего пламени не увидели и ушли снова засыпать в тёплые коконы пуховых одеял. А Люся, после затихания оглушительной сирены пришла в себя и осторожно, привстав на носочки, заглянула в мусорный бак. Там сидел, как показалось Люсе в поздневечерних зимних сумерках, вполне себе симпатичный кот. — Мой ты, масенький, бедненький, голодненький, — с этими словами она извлекла далеко не «масенького» кота из помойки и понесла домой. Задние лапы прижатого к выдающейся Люсиной грyди «малыша» чуть-чуть не доставали до заснеженной тропинки. Дома, при ярком свете люстры кот оказался совсем не таким уж милым: он был огромен, одноглазый, тощий, морда в стaрых шрaмaх и свежих рaнaх. От правого уха осталась только половинка. Видно право на жизнь кот отвоевывал себе в неравных боях. Но Люсю это не смутило, она назвала его Пушок, намыла шампунем с ароматом ландыша, накормила котлетой и молоком и великодушно предложила своё любимое кресло в качестве спальни. Кот терпел и принимал все процедуры молча, облизал с усов молоко и быстро уснул на предложенном ему кресле. — Спи, малыш, — теперь у тебя всё будет хорошо, — сказала Люся, не обращая внимания на оглушительный храп кота. Уже через год кота было не узнать, Пушок весил 12 килограмм, красавец-мужчина пепельного цвета. Говорили, что у Пушка в родне был мейн кун, но для Люси он по-прежнему был любимым маленьким мальчиком. Пушок тоже любил Люсю, стaрался соблюдать правила совместного проживания, ходил в туалет только в унитаз, причём завершал все процедуры как и положено — смыванием. По вечерам Люся водила Пушка гулять в парк строго на поводке, одев его в тёплый комбинезон. Но, несмотря на милую небесно-голубую одежку и надежный поводок, прохожие завидев одноглазого кота размерами с собаку, отступали с тропинки в глубокие сугробы и опасливо провожали гуляющую пару испуганными глазами. В один из таких зимних вечеров в парке, где гуляли Люся и Пушок, на Петрова напал пьяnый Иванов. Иванов был уверен, что у Петрова есть необходимая сумма для того, чтобы он, Иванов, поправил своё здоровье, употребив бутылочку портвейна. Но Петров был против такого способа излечения, денег Иванову не дал, и стал спасаться бегством. И когда эта пара пробегала мимо Люси, Иванов случайно наступил своим ботинком 45 размера на лапу Пушка. Кот взвыл от бoли, вырвался с поводком из Люсиных рук и накинулся на несчастного обидчика Иванова… Когда участковый Семён приехал арестовать Иванова, тот был абсолютно трeзв, но всё ещё нервно отмахивался от невидимого врага и периодически вскрикивал что-то непонятное. Вокруг лежали кусочки куртки, рубашки и штанов. Спасенный Петров стоял в сторонке и издалека, опасаясь подойти ближе, выкрикивал Люсе слова благодарности и тёплые пожелания. А через полгода Люся вышла замуж за участкового Семёна. Просто у Семёна в тот вечер в портфеле лежали пирожки с мясом, которыми он собирался поужинать. И пока он опрашивал Иванова, Петрова и Люсю и составлял протокол, Пушок вытащил пирожки и, нагло воспользовавшись всеобщей суматохой, съел все семь. Люся долго извинялась за съеденные пирожки, объясняла, что это всё от стресса произошло и вообще-то Пушок сытый был, только что перед прогулкой пол курицы съел. Оставленный без пирожков Семён согласился поужинать у Люси вкусным грибным супом. А назавтра получил приглашение (опять таки в качестве извинений) на чай с пирогами, которые она, Люся, печет ничем не хуже, чем те, которые Семён покупает в булочной. Ну и так далее… Вплоть до замужества….

ПОСЛЕ ТОЙ ДОРОГИ Живёт у нас Ольга Ивановна. Женщина видная, строгая. Взгляд — что мороз крещенский, а память такая, что помнит, кто когда оступился. Побаивались её в деревне. А дочь её, Леночка — тихая, робкая. И угораздило её полюбить Николая, шофёра с фермы. Парень неплохой, работящий, но сирота, ни кола ни двора. Ольга Ивановна зятя с первого дня невзлюбила: как же, дочь-отличница — и за простого шофёра? Пилить его, милые мои, ой как пилила. То сапоги грязные, то у гаража задержался. Коля молчал, делал что велят. Леночка только плакала украдкой. И вот осенью прихватило у Ольги Ивановны сердце. Направление в районную больницу. Автолавки нет, рейсовый ПАЗик только к вечеру. Леночка растолкала мужа, сунула термос, пирожки и велела везти. Утро хмурое, небо низкое. Коля завёл свой рабочий ГАЗик. Ольга Ивановна села в кабину, губы поджала. Поехали. Она с первых километров начала: и дочь исхудала, и крыльцо покосилось, и курит много. Коля баранку сжимал, молчал, глотал обиду. Ехали по мокрой дороге. На развилке она скомандовала сворачивать через заброшенную ферму — путь вдвое короче, но дорога там разбита. Свернули. Поля, голые посадки, ветер таскает жухлую траву. И вдруг мотор чихнул, захлебнулся и заглох. Тишина, только дождь по крыше барабанит. Ольга Ивановна: «Технику угробил, ирод!» А Коля молча надел куртку, вышел под ветер, открыл капот. Время к полудню, но серость такая, будто сумерки. Машина остыла, ветер ледяной. Ольга Ивановна достала сотовый — связи нет. И тут в её сердце впервые стукнул настоящий страх: до деревни не дойти — сердце прихватывает, до трассы километры по грязи. Кабина выстудилась, руки озябли. Она смотрела через мутное стекло на Николая. Он на пронизывающем ветру, без шапки, волосы мокрые, руки в мазуте, дрожат от холода, пальцы сбиты о железо. Но не бросал: снова и снова что-то крутил, продувал, дергал. И тут, милые мои, словно пелена с её глаз спала. Она вдруг увидела не никчёмного мужика, а человека, который не ругается в ответ, а просто делает своё дело. И вспомнила своего покойного мужа Петра: он точно так же чинил заглохший трактор в снежной степи, молча, упрямо, лишь бы довезти её до тепла. Прошёл час, может, больше. И вдруг — чих-пых! Двигатель закашлял, затрясся и загудел. Коля захлопнул капот, тяжело опустился на сиденье. Вытер чёрные дрожащие руки тряпкой. Не глядя на тёщу, включил передачу и хрипло сказал: — Поехали, мам. Не «Ольга Ивановна» — просто «мам». И от этого слова у неё защипало глаза. Она отвернулась к окну, чтобы не видеть слезу на морщинистой щеке. Оставшуюся дорогу ехали молча. Но тишина была уже не тяжёлой, а тёплой. У больницы дождь перешёл в мокрый снег, ступеньки обледенели. Коля выскочил, подал ей руку, бережно придержал под локоть. Она остановилась, задержала его большую грязную ладонь в своей, посмотрела в глаза: — А руки-то у тебя, Коля… золотые. Впервые она увидела не грозу сельсовета, а уставшую мать, которая приняла зятя. Вечером Ольга Ивановна заглянула ко мне. Рассказывала, комкая платок. А глаза у неё светились так, как я лет тридцать не видела. С тех пор её словно подменили. Характер не изменишь, но Колю теперь ждёт горячий ужин, и за зятя она горой. Смотрю и радуюсь. Вот и думай потом: что важнее — чистые сапоги или мозолистые руки, которые в беде не бросят? А вы как считаете? Если вам по душе мои истории — подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться простым вещам. Спасибо, что вы со мной. ❤

Летом 1983 года в неприметном литовском колхозе «Вадактай» разыгралась трагедия, которая вскоре объединила почти всю страну. Тракторист, работавший в вечернем поле, случайно наехал косилкой на свою трехлетнюю дочку Расу, начисто отрезав крохе обе ступни. Надвигалась ночь, в деревне не было ни одного телефона. Ребенок стремительно терял кровь и в любой момент мог погибнуть от невыносимого болевого шока. Но система взаимовыручки сработала молниеносно. Ради спасения одной крошечной жизни по тревоге подняли гражданский борт Ту-134. Авиадиспетчеры специально расчистили для него безопасный воздушный коридор до самой Москвы. В пустом салоне летела маленькая пациентка, а на соседнем кресле в пакетах, наспех обложенных замороженной рыбой, везли ее конечности. Тем временем в столичной детской клинике срочно поднятый с постели молодой микрохирург Рамаз Датиашвили с тревогой ожидал скорую. Медицинское начальство поначалу отказывалось давать добро на это вмешательство: подобного опыта в государстве еще не было, и в случае фиаско карьера врача оказалась бы уничтожена. Спустя почти двенадцать долгих часов после трагедии Расу наконец занесли в операционную. Ее ножки были переморожены, на кафель со стуком падала подтаявшая рыба. Стартовала изматывающая девятичасовая битва за будущее девочки. Врач буквально по миллиметру сшивал тончайшие сосуды, артерии, нервы и сухожилия. Спустя четыре часа ассистенты Датиашвили — медсестра Лена Автонюк, торопившаяся на экзамены, и доктор Яков Бранд — окончательно выбились из сил. Оставшуюся часть сложнейшей ювелирной работы Рамаз заканчивал в полном одиночестве. Позже он вспоминал, что двигался словно канатоходец над бездной: малейшая ошибка означала фатальный провал. Только к утру, когда хирург наложил самые последние стежки, маленькие пяточки в его затекших руках порозовели и стали теплыми. Кровообращение восстановилось. Беспрецедентная операция увенчалась успехом. Эта невероятная история спасения литовской девочки грузинским хирургом в московской больнице навсегда останется символом настоящего гуманизма и сплоченности той эпохи. Ради спасения ребенка никому не пришлось открывать сборы в интернете или искать благотворителей — на помощь бескорыстно пришла целая страна.

Сижу в аэропорту, жду рейс. Настроение — отличное. Рядом бегает малой, лет 4, орёт как на пожаре. Мать в телефоне. Иногда лениво бросает: — Мааакс, прекрати. Но Максу плевать. Буквально. Пробегает мимо, останавливается, подходит… и плюёт в меня. Я аж онемел. Мать видит и выдаёт: — Мааакс, так нехорошо делать. Макс соглашается. И плюёт ещё раз. Я поворачиваюсь… и плюю в ответ. Смачно. В лобешник. Макс в шоке. В слёзы. К маме: — Аааа, на меня дядя плюнул! Подлетает мама: — Мужчина! Вы что творите?! Он же маленький! — Ну раз ему не понравилось, значит понимает, что это плохо. А раз понимает, то и получает. Кстати, он два раза, а я только один. Могу повторить — по справедливости. На этом моменте я включил наушники. Дальше её не слышал. Макс больше не бегал. Сидел рядом с мамой, тихо как буддийский монах. Сижу, думаю: зря я в пед не пошёл… Педагогика — моё призвание.

ВЕРНУЛСЯ НИ С ЧЕМ Жили у нас Борис да Наталья. Почти двадцать лет под одной крышей. Бог деток не дал, так они любовь в дом вложили да друг в друга. Борис — мастер от Бога. Наталья — тихая, берегла мужа. Понимали друг друга без слов. Да только спокойная жизнь порой поперёк горла встаёт. Мужикам на шестом десятке кажется, что время утекает. Стал Борис хмурый ходить. А тут Татьяна из райцентра повадилась. Купила пустующий сруб, наняла Бориса. Женщина видная, яркая. И давай ему петь: — Ты гений, тебе в райцентре своё дело открывать, а ты тут старухам табуретки стругаешь! Поплыл мужик. Собрал чемоданчик, сказал Наталье: — Уезжаю, жизнь менять. Наталья ко мне в медпункт пришла — белая, как простыня. Выпила корвалол, выдохнула: — Пусто внутри, будто выжгли всё. Развелись быстро. Борис в райцентре обосновался. Татьяна сняла мастерскую. Заказы пошли, деньги зашуршали. Только стала она требовать: — Быстрее делай, оборот нужен! Превратилась работа в каторгу. Гнал безликие шкафы, как заведённый. Приехал он прошлой зимой в сельсовет за бумажками. Зашёл ко мне — лицо серое, мешки под глазами. — Забыл, — говорит, — как река на рассвете пахнет. Там шум, пыль, клей вонючий. А Тане всё мало. А потом случилось главное. Пошёл Борис на рынок. Вдруг окликает дед Савелий из Ольховки: — Боря, помнишь, ты мне буфет с цветочками делал? Бабка померла, сижу вечером, поглажу дверцу — и словно теплом от него веет. Душа твоя в нём живёт. Борис как обухом ударило. Вспомнил свои штампованные тумбочки, крики Татьяны о прибыли. Понял, что самого себя предал. Собрал инструменты в тот же чемоданчик, ключи на стол — и на автобус. В Заречье. Приехал под весну. Грязища, ручьи. Наталья у калитки встретила, лицо строгое. — В дом не пущу, — сказала. — Слишком много вынес. Иди в старую мастерскую, печка есть, дрова в сарае. Он спорить не стал. Затопил буржуйку, вымел паутину. Стал потихоньку людям помогать — кому дом поправит, кому лавку. Детворе качели поставил. Денег не берёт. — Долги душевные раздаю. Посветлел лицом, глаза добрые. А Наталья... Женское сердце не камень. Иду я вечером мимо — она у калитки бельё снимает, а сама в сторону мастерской поглядывает, где свет горит. Вчера иду с вызова, срезала через проулок. Слышу — Борис кашляет. Зашла во двор, дверь приоткрыта. Заглядываю — он сидит на чурбаке, глаза закрыл, а перед ним миска эмалированная, полотенцем накрыта. Из-под полотенца парок — пирожками с капустой пахнет, Наташиными. Я этот запах из тысячи узнаю. Он миску руками обхватил, к лицу прижал и дышит. Такая робкая надежда в этой картине была, что я тихонько вышла — нечего чужое счастье, когда оно только-только проклёвывается, спугивать. Вот ведь как. Человеку нужно весь свет обойти, чтобы понять: главное богатство — когда есть куда вернуться и кто поставит горячую миску с пирожками, даже если ты оступился. Наталья в дом пока не зовёт, рана глубокая. Но лёд тронулся. Любовь — как старая яблоня: зимой кажется мёртвой, а пригреет солнце — почки проклюнутся. А вы смогли бы простить того, кто ушёл за лучшей долей, да вернулся с пустыми руками, но с покаянным сердцем?

Старики Надежда и Иван всю жизнь прожили в деревне Петрово. Когда-то здесь кипела жизнь: школа, ферма, поездки в цирк и театр. Но к 75 годам деревня опустела — молодёжь уехала. Их дети, Фёдор и Нина, давно жили в городе. Дети уговаривали родителей продать дом: «Не хватит ли горбатиться? Болеете без конца. Продайте дом, пока крепкий, купите квартиру рядом с нами и хорошей больницей». Старики отказывались: «Нам в городе делать нечего. Это всё равно что предать свою родину». Однажды Надежда перенесла небольшой инсульт. Иван испугался и сдался: «Давайте попробуем. Найдётся хороший хозяин — переедем на доживание». Нина дала объявление. Первым приехал молодой состоятельный парень на джипе. Он оглядел дом и заявил: «Сараи сносить, двор — тоже. Сад старый — вырублю, всё сожгу. Будет зона отдыха». Потом потребовал скидку и уехал. Иван обнял побледневшую жену: «Не будем такому лиходею продавать. Отстоим наш дом». На следующий день явилась пара заводчиков с крупной собакой. «У нас четыре пса, огород ни к чему, землю под выгул. Сараи — под корма». Собака носилась по грядкам, топча всё. «Затопчут, загадят наш сад! — вздыхал Иван. — Не хотят работать, наживаются на животных». Надежда: «Не дадим на поругание». Через неделю приехали пенсионеры из города: «Нам как дачку, наездами. Леса, картины писать. Урожай не нужен — мы путешествуем, на море, на лечебные грязи». Старики засмеялись: «Чем наша грязь хуже?» Тут вошла дочь Нина: «Люди согласны. Не угодишь вам!» Иван твёрдо ответил: «Ничего продавать не будем. Передумали». Надя добавила: «Не можем доверить дом тем, кто не любит землю, не хочет поклониться ей». Нина махнула рукой: «Так и знала! Живите как хотите». Так закончились торги. Старики успокоились и со смехом вспоминали эту попытку. Надя спросила: «Если бы хорошие люди попались, продал бы?» Иван покачал головой: «Если продадим, ты долго не проживёшь». А она в ответ: «Нельзя нам никуда от своей земли и крыши». Вскоре приехали дети и твёрдо решили оставить дом в семье. «Нас много — внуки, правнуки. Дом сам пригодится. Будем помогать, а вы живите до ста лет». Фёдор обнял отца: «Чуть не угробили вас этой продажей. Простите». Иван улыбнулся: «Зато проверили нашу связь с родиной. Тут нам и помирать». И пошла жизнь по-прежнему — тихо, с заботами. Господь отвёл старикам ещё много лет. Верно говорят: старое дерево долго скрипит. И каждый свой день рождения Иван повторял: «Хранит нас наш дом-то, а, Надя?»

Я простила отца, который бросил нас, когда мне было 3. Узнав, что он умирает Он ушел, когда мне было 3. Мама плакала, потом перестала, подняла меня одна. Я выросла с мыслью, что он предатель, что он козел, что я его ненавижу. В 35 лет мне позвонила какая-то женщина, представилась его сестрой. Сказала: «Твой отец умирает. Рак, последняя стадия. Он хочет тебя увидеть». Я сказала: «Я не приду. Он мне не нужен». Положила трубку. Просидела час, потом набрала обратно: «Где он лежит?» Приехала в больницу. Он лежал на койке, желтый, худой, неузнаваемый. Увидел меня, заплакал. «Лена, — сказал, — прости. Я дурак. Я всю жизнь жалел. Я тебя искал, но мать не давала адрес. Я хотел, но... прости». Я смотрела на него и не чувствовала ненависти. Только пустоту и жалость. Села рядом, взяла за руку. «Папа, — сказала. — Я тебя прощаю». Он умер через три дня. Я была рядом. Он успел рассказать, как меня любил, как жалел, как искал. Успел попросить прощения. Я успела простить. Теперь я не ношу эту тяжесть. И знаю: лучше простить, даже если не заслужил. Ради себя. Ради того, чтобы жить дальше без камня на сердце.

Вот вспоминаю детство… Мой папа очень тяжело болел. Он вернулся с войны в 20 лет инвалидом — у него были прострелены обе ноги и лёгкие. К 30 годам образовалась открытая форма туберкулеза. Периодические обострения сопровождались легочными кровотечениями, так как от изнуряющего кашля внутри рвалась ткань. За восемь последних лет его жизни это случалось 26 раз. Мама ухаживала за отцом, да ещё ей приходилось, оберегая меня и моего старшего брата, постоянно кипятить в кастрюле с хлоркой посуду, столовые приборы — чтобы только мы не заразились. Два раза в год, до школы и во втором классе, родители отправляли меня в оздоровительный интернат — для безопасности. Конечно, у мамы с батей была непростая жизнь. При этом он у неё был единственным, бесконечно любимым мужчиной. Когда через несколько лет после смерти отца в 83-м году я сказала маме: «Мам, может, тебе замуж выйти?» — она ответила: «Нет. Я прожила с Окой тяжёлую жизнь, но другой мне не нужно». Мама звала отца Окой, а вообще-то его имя было Октябрь, Октябрь Иванович. В 25-м году, когда он родился, считалось модным давать детям такие имена. Я говорила: «Спасибо, что трактором не назвали, а то мне пришлось бы носить отчество не Октябревна, а Тракторовна». Нигде не учась, отец работал промышленным графиком и был одним из лучших художников в Ленинграде. Мама помогала ему. Мастерская располагалась у нас дома. Периодически два-три художника по нескольку дней жили у нас, потому что постоянно возникали какие-то авральные работы. Плюс ко всему часто устраивались застолья. Собиралось много гостей, мама потрясающе пела, Андрюша, мой брат, замечательно аккомпанировал на гитаре, исполнял и свои песни, отец играл на гармошке, на мандолине. Батя был очень жизнелюбивым человеком, совершенно потрясающей силы воли. Философского склада ума, любил рассуждать о бытии, сознании, смысле жизни. Несмотря на болезнь, выпивал, много курил — ничего не мог с этим поделать, до конца жизни шутил, балагурил. Последние четыре месяца он, взрослый мужчина, весил 33 килограмма. Ходить уже не мог, лежал дома. Так — поверите ли? — лежа в постели, цыганочку танцевал! При том что боли испытывал жуткие. Но ни в коем случае не позволял себя жалеть. У нас в семье вообще не было принято жаловаться, стенать, распускать нюни. Никаких соплей! И батя в этом задавал тон. У него было много друзей, один из них — художник-график Коля Юдин. Однажды он приехал к нам в гости вместе с женой Динарой Асановой, которую мои родители видели впервые. Потом эта пара ещё несколько раз приезжала к нам. А однажды возвращаюсь я домой из школы, и отец, ехидно так улыбаясь, говорит мне: «Ну что, пойдём поговорим?» Захожу на кухню, а там — Динара. Говорит мне: «Вообще-то я кинорежиссёр и сейчас запускаюсь с первым своим фильмом «Не болит голова у дятла». Хочешь попробовать сыграть в нём главную роль?» «А что, интересно», — отвечаю. Посмотрела на отца, а он сидит, улыбается. Так я впервые оказалась на съёмочной площадке. Дальше вопрос о выборе профессии не стоял, поскольку к окончанию школы я уже снялась в нескольких картинах.

Лет примерно двадцать пять в своей жизни я готовила на пятерых (я, муж и трое детей). Каждый день. И по несколько разных блюд. Ужасно утомительно. И муж мне говорил, мол, вот дети вырастут, выпорхнут из гнезда, будешь скучать по большим застольям. Ага. Жду не дождусь. Дети выросли (почти все) и выпорхнули. Каждый в свою квартиру. Но проблема в том, что все квартиры в одном доме. Только в разных подъездах. А еще дети обзавелись благоверными. И еще мама переехала в дом напротив. Поэтому жизнь моя протекает примерно так. 10 утра. Звонит мама: — Ирочка, мы тут с собачкой гуляем возле твоего подъезда. Угостишь кофе? — Конечно, мама. А к кофе, само собой, поджарить тосты, паштет. Омлетик еще, в него совсем чуть-чуть помидорок и сыра, немного зелени. 3 часа дня. Звонит Гусь из школы: — Мама, я скоро приду. У меня будет 10 минут до репетиторов. Надо будет быстро что-то съесть. — Разумеется. Котлетки, пюрешка, огурчик, непременно соленый. И шорли! Ближе к 6 вечера пишет Тёма: «Мама, мы с Лизой с работы едем, голодные. Есть у тебя еда какая-нибудь?» «Есть, — отвечаю. — Забегайте». Котлет осталось мало, пюрешку Лиза не ест. Быстро жарю стейки, делаю салат. И шорли! Через пару часов пишет Полина: «Мам, мы с Васей из театра возвращаемся, дома есть нечего. У тебя найдется еда? Только не мясо и не рыба». «Придумаем что-нибудь. Заходите». Пока они идут, полторы минуты — отварить китайскую рисовую лапшу, три минуты — обжарить креветки, к ним пасту том ям, сливки, немного кинзы и кунжута. И шорли! Много шорли! В этот момент пишет муж: «Еду мимо, у тебя супа нет? Горяченького хочется». «Заезжай, сейчас сооружу». Овощи отварить 15 минут, немного масла, зелени, бекон для аромата. Подрезать салатик. Старшие поели и свалили, средние доедают лапшу, муж пробует суп, Гусь закончил с репетиторами и домашкой, нашел оставшийся от старших стейк (и шорли!). 10 вечера. В этот момент звонит мама: — Ирочка, мы тут гуляем с Тутти рядом с твоим домом (какая неожиданность!), замерзли. Можно к тебе на чашечку чая зайти? — Да, мама. Буду рада. А я на самом деле рада, потому что мама помоет посуду. Итого я теперь готовлю на 8 человек. С ужасом жду, когда пойдут внуки! 😅