Публикации канала «Корзинка»

Помню, сижу я однажды на родительском собрании. И поздно уже, и идет второй битый час этого собрания, а учительница все рассказывает и рассказывает. А речь на том собрании шла о том, что дети отказывались ходить в школу. Ну вот наступил такой период у класса, все как один утром говорили - не хочу, не могу, пожалуйста, оставьте меня в покое, и так далее. Детей было жалко, причины были непонятны, просто уроки как уроки, просто неинтересно, нужно было что-то делать, мамы объявили внеочередное собрание. - Вы должны внушать своим детям, что есть такое слово "надо"!.. - громогласно вещала учительница. - Не то что хочется, приятно, хорошо, а то - что надо!.. Эту учительницу я запомню, по-моему, на всю жизнь, она с первого дня называла мою Ольку "Сергеева", как в армии. А Олька тогда была еще совсем маленькая и нежная, и все время спрашивала - мама, почему она говорит на меня Сергеева?.. Ведь я же Оля!.. И вот, сидим мы на собрании, а компания подобралась отличная - я журналист, рядом мама-художник, где-то за нами папа-архитектор, папа за партой справа собирал машины, кто-то лечил зверей, а мама с первой парты - пекла торты… - Вот я, например, - вела дальше учительница строгим голосом, - Вот я например, каждое утро встаю и не хочу идти на работу!… Но я иду! Она говорила это с такой гордостью, будто о подвиге. - А вы, неужели вы каждый день хотите идти на работу?!.. - спросила она нас и обвела класс взглядом победителя. - Да-а-а!.. - мы кричали хором. И та мама-художник, и папа-архитектор, и кондитер, и ветеринар, и инженер… мы все вправду искренне любили свою работу и ходили на нее с радостью. И в классе в тот миг настала тишина, потому что понятно стало вдруг, отчего сюда не хотят ходить наши дети. … Прошло несколько лет. Мы с Олькой с тех пор сменили еще парочку школ. И наконец нашли своего учителя, ну, вы помните, в шортах и с бабочкой. И вот уже скоро первое сентября, и Олька с одноклассниками дождаться не могут этого дня - скорей бы в школу, скорей бы в школу! И пишут ему в вайбер сообщения и строят планы. И недавно мне Оля и вовсе сказала - было бы хорошо, если б не было выходных. Ведь в школе так здорово! Галина Сергеева

Моя семья вполне обычная. Так мне казалось лет до 13. А потом я познакомилась с родителями друзей - чем дальше, тем больше было моё удивление. У половины не было кого-то из родителей, у других били, пили, или наплевательски относились к детям. И тогда я осознала, что мой папа, как и мама, вопрочем - особенные. Мне 5. Соседские мальчишки специально забросили мою летающую тарелку в крапиву - высокую, выше меня. Пожаловалась папе, и он заставил засранцев идти в крапиву, и доставать мою тарелку. Когда они вышли, плача, он им спокойно сказал - "мужчина должен отвечать за свои поступки". А чтоб сгладить все детские обиды, дал нам денег на мороженое. Прав ли он был? Для меня да. Теперь я точно знала, что папа всегда поможет и защитит. Мне 10. Мы с младшим братом, и ещё троими детьми, весело ползём по 2х метровому забору, из тонких - см 2-3 в толщину - досок. Вдруг я слышу тихое - "Доча" и вижу внизу отца, который как-то непривычно хмурится. "Дети, всем пора домой, на обед, - говорит мой папа и осторожно протягивает руки - А давайте я вас по очереди сниму, как будто спасаю?". И по одному мы спрыгивали в папины вытянутые руки. Позже он признался, чтоб был очень напуган, поскольку под забором, прямо под нами лежало много битого стекла - молодняк развлекался, разбивая бутылки об доски. Мне 13. Захожу домой с синяком во всю скулу, драных штанах и куртке. Папа хмурится - "Дралась?". Я комкаю рукав и прячу глаза. "За дело била?". "За подружку, - бурчу, - они её в восьмером одну, а мы мстить пошли". Папа молчит. Потом уже участливо "Получила?". "Угу". "Ну сама-то хоть долбанула?" - он улыбается. "Угу" - улыбаюсь и я. Папа никогда не поощрял жестокость, но умение постоять за себя - считал очень важным. И я благодарна ему, за то, что он не судил меня, за мои попытки. Мне 15. Я впервые выпила водки, и меня унесло. Пришла домой пьяненькая, не могу пролезть между диваном и столом. "Мама тебя видела?" слышу с порога. Пьяненко хихикаю, и отрицательно качаю головой. "В душ и спать" - командует папа, и я слушаюсь. Утром смеётся и спрашивает, болит ли голова. Что-то бурчу в ответ, и мне под подушку кладут полтинник на "опохмел". Папа знает, что больше я так не буду, потому что мне стыдно. Домой под градусом я больше не приходила никогда. В мои 16 начнутся наши первые ссоры. Тяжелый период, по душам не поговорить, потому что мой папа в принципе не болтун. А я была слишком максималистична. От этого тяжело. Мне 21. Ночью, во дворе дома на меня нападает наркоман. Я отбиваюсь и инстинктивно зову папу криком. Отец выскочил с железным прутом, нарик сбежал. Я знаю, что потом папа очень переживал, но меня он бодрил и веселил, приговаривая, что я настоящий боец. Было много обид, было много и хорошего. Моего первенца он до слёз боялся брать на руки - большие натруженные руки, которыми боялся повредить что-то малышу. Моего мужа поругивает за то, что тот не балует меня, как принцессу) не со злом, а просто бухтит, потому что очень меня любит и я это знаю. Знаю, и поэтому стараюсь почаще говорить ему "спасибо, папа", "я люблю тебя, папа", "папочка, прости". Хорошо, что он у меня есть - мой самый обычный, но самый особенный папа... Автор: FRIKADELECHKA.

СООБЩЕНИЕ ОТ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ УМЕР.... На днях мне написал человек, которого я считала своим другом и который умер. Так и написал: «считай, что я умер для тебя». Я хотела блеснуть знанием матчасти и ответить: «то, что мертво, умереть не может», но не успела, меня внесли в черный список. Суть этого дружеского самоубийства была в том, что я отказалась решать проблемы его девушки бесплатно. Она хотела, чтобы я отредактировала ее дипломную работу, я назвала цену и понеслось. Короче, я с* неблагодарная и меркантильная, которой однажды принесли мороженое. За диплом, наверное, принесли бы шоколадку. Один мужчина, который со мной немного флиртует, спросил: — Леночка, а чего ты хочешь? Я абсолютно искренне, не задумываясь, отвечаю что хочу доллар по 30 рублей и мир во всем мире, а нужны мне очки, обычные очки для слепышей. В ответ я получаю сообщение на 4 страницы, что я с* меркантильная, как и все женщины в этой поганой стране, которые готовы отдаваться за малую копеечку, но не готовы честно полюбить хорошего человека, все для него делать, а за это их полюбят в ответ и все-все будут им покупать и очки, и квартиры и билеты на трамвай. Я хотела ему написать, что он не в тренде и платить надо не копеечкой, а чеканной монетой, но поленилась. Я не претендую, я совсем не умею флиртовать. Я кокетничаю с грациозностью танка, разворачивающегося на кухне коммунальной квартиры. Спрашиваю у подруг, что я сделала не так, неужели человек реально мог подумать, что я прошу его купить мне очки, они смеются, говорят, что нужно было написать, что ты хочешь мчаться к нему в ночи, ловить снежинки языком, бродить с ним вдоль стылой реки, и цитировать Чехова, а потом долго и беззаветно любить его в парке на скамейке. Потому что в гостиничных номерах любят только те самые корыстные с*. Подруга рассказывает что познакомилась с мужчиной. Он зовет ее на свидание. Она ему пишет: «я закончу работать в 19, давай где-нибудь выпьем кофе». А он ей отвечает, что откуда только у пятидесятилетней женщины такая спесь, чтобы сразу разводить его на кофе, надо сначала познакомиться, погулять. Это ничего, что на улице холодно и сыро, что человек весь день работал, она оперирующий хирург и почти весь свой рабочий день проводит на ногах, что в Петербурге темнеет в половине шестого, сначала нужно заслужить право на кофе. Иначе ты с* меркантильная. Оказываю знакомому услугу. Он мне в ответ присылает открытку электронную с цветочком. Я прямо спрашиваю, а что денежек совсем нет? Я свой адрес не скрываю, номер телефона известен, можно перевести на него 120 рублей с комментарием: «Лена, это вам на розу», но это человеку в голову не приходит. Я могу, как и любая из моих подруг, заплатить за свой кофе и за ваш кофе, за обед, такси, купить себе хоть сто пятьдесят роз и ящик шоколада. Мы сами можем платить за квартиру, за билеты на самолет, и за свои платья, туфли и очки. За нас не надо платить. Никого из нас не надо содержать. Но мы знаем, что деньги — это всегда не просто деньги, это всегда вопрос самооценки. Меркантильность не в том, чтобы назначать цену за свои услуги. Меркантильность — это думать, что все для вас должно быть бесплатным. Я плачу за себя с восемнадцати лет, и мне просто нечего делать рядом с людьми, которые считают это геройством. Платить за услуги — это нормально. Платить за знание — это нормально. Приходить в гости с пакетами еды — это тоже нормально. Угощать своих друзей — нормально. Дарить цветы и подарки — тоже. Благодарность, внимание, интерес, любовь — проще всего это выразить через материальное. В этом случае роза — это не просто роза, это «спасибо». Кофе — это не просто кофе — это «я готов позаботиться о тебе». Купюра — не просто тысяча рублей, это «я ценю твое время и твои знания». Елена Пастернак

— Приедешь пельмени лепить? — С радостью! — ответила я, сгребая в сумку плойку и косметику. В процессе сборов вспомнился первый раз, когда свекровь пригласила нас с мужем на лепку пельменей. Правда, муж тогда сыграл в испорченный телефон и передал просто приглашение в гости. Без каких-либо уточнений. Вырядилась я соответственно: платье, макияж, укладка. Бежать на маникюр не пришлось: ещё до приглашения моя ногтевая кудесница расстаралась и изобразила на невероятной длине нечто нереальное. Мы с мужем собрались, заехали за деликатесами и прибыли на место. Дверь квартиры открыла одиннадцатилетняя племянница мужа. Из гостиной донёсся крик Аллы Павловны: — Раздевайтесь, мойте руки и проходите! Так и сделали. В гостиной, на разложенном столе-книжке, стояло два таза с фаршем, а сам стол был местами припорошен мукой. Свекровь раскатывала тесто, племянница шустро шлёпала железной круглой формочкой для печенья по тонким пластам, а свёкор, золовка и её муж лепили пельмени. — Руки помыли? — Алла Павловна сдула с лица выпавшую из култышки прядь волос. — Присоединяйтесь! Я с сомнением посмотрела на свои ногти: при определённой сноровке я могла бы ими вырезать кружки из теста. Но что-то слепить? Свекровь чутко отреагировала на мою заминку: — Что такое? Ой, красота-то какая! — она оценила ноготочки, пару минут подумала и решила: — Так! Будешь ответственной за мясо, оно в духовке стоит. Пойдём, я тебе телевизор включу, — Алла Павловна проводила меня на кухню. Глубокий противень надо было доставать, поливать аппетитный кусок его собственным жиром, и убирать обратно. Ничего трудного. Я листала книгу на телефоне, мысленно ругая мужа: мог бы и уточнить, зачем мы едем в гости. Алла Павловна заглянула минут через семь. Она подмигнула мне, достала из шкафчика початую бутылку вина, сделала хороший глоток, довольно прищурилась и протянула мне бутылку: — Будешь? Требовать бокал не стала. Решила вспомнить шальную юность. Взяла угощение, отпила, поблагодарила: — Вкусно! Первую бутылку мы приговорили за восемь приходов Аллы Павловны на кухню. А вторую открыли уже в караоке. (Минздрав предупреждает: чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью). Пока золовка раскатывала тесто, её дочь всё так же была озадачена кружочками, а мужчины лепили пельмени, мы со свекровью пели песни в двух кварталах от её дома. — Ненавижу лепить пельмени! — призналась Алла Павловна после очередного бокала. — А зачем тогда лепите? — Традиция, мать её! У мужа матушка ежегодно всех собирала. Представь, сидит такой серпентарий за одним столом — она, ещё всякие тётки и сёстры, — и каждая считает своим долгом спросить: "Аллочка, с детишками поторопиться надо! А то уйдёт мужик к той, что родит! Аллочка, что у тебя на голове? Так давно никто не ходит! Не переживай. Аллочка, когда-нибудь и ты научишься вести домашнее хозяйство!" Тьфу! — О... — растерялась я. — Соболезную. — Не стоит, что уж там. Давно нашей великой пельменщицы нет, но дело её живёт — муж просит. А я для себя решила, что никого неволить не буду. Вот ты, например: хочешь — приезжай и лепи пельмени, не хочешь — не приезжай! Мы от души поговорили, и вернулись домой только после того, как телефоны начали разрываться от звонков наших мужей. Традиция лепки пельменей упразднена не была, свёкор не позволил, но претерпела некоторые изменения: теперь пельмени лепит вся семья. кроме меня и Аллы Павловны. Мы с ней делаем тесто, крутим фарш, готовим стол-книжку и досочки, а со всем остальным успешно справляются свёкор, золовка с семейством и мой муж. Мы же с Аллой Павловной, наведя красоту, куда-нибудь вместе ходим. Так что ежегодная традиционная лепка пельменей у свекрови — одно из моих самых любимых мероприятий... Всем рекомендую... "Мой Мир" гр. Чтиво

Первый раз Маша увидела двойника в детском саду, ей было три года. Во время прогулки на детской площадке, Маша незаметно от воспитателя сбежала в открытые ворота. Выбежав на дорогу, она не заметила несущейся на неё машины, за долю секунды до удара, появилась девочка с её лицом, её копия, и оттолкнула, машина пронеслась мимо. Маша испугалась, и вернулась в садик, никто не заметил её отсутствия. В следующий раз, та девочка появилась в деревне, когда Маша гостила у бабушки. Ей было девять лет. Деревенские дети, узнав, что Маша не умеет плавать, решили исправить это, и позвали её на речку. Маша боялась воды, но было стыдно признаться в этом. Они долго показывали ей, как надо плавать, но у неё не получалось, она боялась плыть, где не чувствовала дна. Дети начали смеяться над ней, разозлившись, она оттолкнулась от берега и поплыла. У неё получилось преодолеть страх. Она плыла и плыла, как вдруг, на неё напала паника и она начала тонуть. Дети бегали по берегу, и не видели, как она барахтается. Вдруг Маша увидела девочку двойника в воде, та схватила её за руку и потянула к берегу. Когда Маша почувствовала дно под ногами, девочка исчезла. Маша не понимала, кто это, но чувствовала, что девочка ей близка, и желает добра. Когда Маше исполнилось шестнадцать лет, она снова увидела двойника, в таком же возрасте, как и она сама. Девушка была Машина копия, только одета по другому, в светлое платье до колен. Появилась она опять в тот момент, когда Маше нужна была помощь. Она возвращалась поздно вечером с дня рождения подруги. Из-за угла вышли два парня, и схватив Машу, потянули в кусты. Маша брыкалась изо всех сил, но они крепко её держали. Вдруг она видит, как появляется двойник, и откидывает парней, они падают на землю, и с ужасом в глазах смотрят на девушку в светлом платье. Они поднялись и убежали, а Маша бегом помчалась домой. Дверь открыла мама. — Дочь, что случилось, ты почему такая испуганная? — Мам, я не могу уже молчать. Дело в том, что я вижу своего двойника, в те моменты, когда мне нужна помощь. Эта девушка — моя копия, у неё лицо и фигура мои, только одета она по-другому. Несколько раз уже она спасала мне жизнь, появляется молча, спасает, и исчезает. Я не пойму, кто это, мой ангел — хранитель, что-ли? Почему у неё моя внешность? Мама схватилась за голову — Господи, неужели это Даша? — Какая Даша, мам, ты о ком? — Машенька, дело в том, что я родила две девочки. У тебя была сестра — близнец, Дашенька. Но, к сожалению, она умерла через несколько дней после родов. Врачи сказали, что она была слабенькая, родилась с маленьким весом, в отличие от тебя. Мы решили не говорить тебе об этом, сами не знаем, почему. Мы часто с отцом ездим на могилку к ней, рассказываем о тебе. И что получается, что она тебя охраняет всю жизнь, спасает от беды. Моя доченька… И мама заплакала. Маша начала утешать её. — Мам, давай съездим на могилку, я так благодарна ей. Надо же, у меня могла быть сестра… На следующий день Маша с родителями поехали на кладбище. Могилка Даши была ухожена, и утопала в цветах. Маша принесла букетик свежих роз, и своего любимого плюшевого мишку, которого она хранила с детства. — Даша, привет. Ну вот я и знаю, кто ты. Спасибо, сестрёнка, что спасала мне жизнь, я так тебе благодарна. Смотри, это мой Мишка Топтыжка, он у меня с детства. Хочу подарить тебе, уверена, что Топтыжка тебе понравится. Маша положила цветы и мишку на могилку. У мамы с отцом текли слёзы. У них могли быть две чудесных девочки. Побыв ещё немного, они ушли. В эту ночь, Маше приснилась Даша. Она присела на её кровать, в руках она держала мишку и улыбалась. Потом она погладила Машу по волосам, и сказала: — Спасибо тебе, сестрёнка, мишка такой милый, я его буду беречь, как и тебя! Маша проснулась с улыбкой на губах. Ей было спокойно на душе, она знала, что у неё есть сестра, пусть и в виде духа, и она всегда поможет в трудную минуту. Автор — «Заметки оптимистки»

– Тихо-тихо, тихо-тихо… Не бойся, деточка, я чуток вот поглажу тебя и отпущу. Тихо, да тихо ты. Ай! – Маша вцепилась зубами в ухо Витьку. Или как там его? Она научилась это делать уже давно. Пришлось. Она помчалась на свое любимое место – к озеру. Лёнька, брат, знал, где ее искать, если дома пьянка. Больше – никто. Она стояла, переводя дыхание, у высокой сейчас воды и смотрела на озеро. Мысли лезли в голову такие, что хотелось завыть. Искупаться бы, но было ещё прохладно, шёл май. Маша забралась на дно перевернутой лодки — казанки, убрала засохшие водоросли и уселась поудобнее. Сидеть придется до ночи, разве что Лёнька прибежит, расскажет что там. – А ну-ка, поглядите на неё…Хороша! Скажи хороша? – вспомнились слова матери ещё днём. Эх, знала б она, какие чувства вызовут её слова у хахаля! Была мать выпивши, в гостях у неё – подруга с мужиком и его приятель. Оба приезжие. Работают тут неподалеку, а в магазине у матери отовариваются. Вот и перехлестнулись там, второй месяц уже вместе пьянствуют. Они «начали» ещё днем. А потом веселая компания уехала кататься на лодке. Привезли мать совсем пьяную. А сами продолжили разгул в доме. Лёнька залез на чердак, а Маша управлялась ещё с хозяйством. Тут, около курей, её и прихватил этот мамкин хахаль – Витёк…

ЛЕЧЕБНОЕ.... У меня щаз было испытание "не придуши ближнего своего". Зашла в аптеку за Валерием - за свет очей моих таблетушками желтенькими успокоительными. Валерианка, да. Шла по улице быстро, потому что крышечку с меня срывало ещё вчера. (Та кому я вру, я уже лет десять без крышечки хожу, мозгами наружу) Я женщина высокочувствительная к погодам, к полнолуниям, к затмениям, к храпу и "оооо аааа левее дааааа!!" соседскому. Мне срочно нужна была валерианка, срочно. Прям щаз, иначе ААААААА!!!!! Мироздание сочувствующе посмотрело на меня и сказало: "Канеш, все будет в лучшем виде!". И действительно. Очереди в таблетошном магазине не было. Ну, как не было. Просто там у окошечка стояла бабулечка, перекрывая мне собой весь портал в мир покоя и крепких нервов. Она просто лежала там, как на амбразуре и ,судя по раскосому взгляду аптекаря, давно: -А мне вот доктор ....не надо в меня пальцем тыкать, я не сплю...выписывал такие капли в зелёной бутылочке. Не припомню названия. -Может уточните у доктора? -Что вы такое говорите, я по вашему медиум?! Он помер ещё в прошлом веке. Или не помер...или это я померла...запутали меня! -Тогда давайте я вам принесу все зелёные бутылочки, а вы выберете? -Нет, не надо. Я же просто диалог с вами поддерживаю, милочка. Вы же тут сидите круглосуточно, вам же хочется с человеком живым поговорить, правда? -Там сзади вас женщина в красных очках витрину грызет. Давайте я ее обслужу быстро? Женщина, вам чего? -ТОПОР!!! И валерианки!! Много-много-много валерианки!! И булавку! Глаз дергающийся пристегнуть. И тут бабулечка решила мне помочь: -Дитя мое, валерианка имеет накопительный эффект. Вам нужны мои капли в зелёной бутылочке. -Давайте же их искать! -Я вспомнила. Их не в аптеке дают. -А где?! -В винно-водошном. И мы взялись за руки, я, бабулечка и аптекарь и побежали вприпрыжку лечить нервы. Побежали с нами, люди?) © Зоя Арефьева

Борька, сын моей подруги, подрос, стал солидным и важным, как маленький депутат: недавно он прошел тесты и был принят в первый класс школы, куда должен был отправиться в сентябре. Тяжелее всего Борькины тесты пережила Лилька, зная способности своего сына «отчебучивать». Естественно, Борька ее не подвел: подкованный в базовых науках заботливым Ромой, он наповал сразил ответами своих будущих учителей. Сначала на вопрос: «Что ты умеешь делать, кроме как писáть и читать?» Борька гордо выдал: «Принимать роды!» — и попытался описать весь процесс родовспоможения, вычитанный в Большой медицинской энциклопедии. Дальше – больше: — Где садится солнышко? – нежно улыбаясь, спросила приемная комиссия, состоящая из завуча, штатного психолога и двух пожилых учительниц. — Вообще-то, на Западе, — ответил Борька и продолжил: — Но если конкретно, то Солнце не встает и не садится, это Земля крутится вокруг него. — «У стола отпилили один угол. Сколько углов у него теперь?» — зачитали экзаменаторы условия задачи. — А стол четырехугольный, или круглый? – вежливо уточнил Борька. — Четырехугольный, — подтвердила комиссия. — А по какой траектории отрезали угол? – продолжал умничать будущий первоклассник. – По прямой или фигурно? Если стол был четырехугольный, то углов стало пять. Или четыре — в зависимости от линии, по которой резали. Слишком много умолчаний в условии! – подвел итог экзаменуемый. — «В тарелке лежали три морковки и четыре яблока, — продолжала комиссия. — Сколько фруктов было в тарелке?» — Четыре, — ответил Борька. – Ведь морковка – это овощ! — «В люстре горели пять лампочек. Две из них погасли. Сколько лампочек осталось в люстре?» — Пять, — удивленно пожал плечами пацан. — Но ведь две погасли! – напомнила комиссия. — Но ведь их не вывернули! – блеснул дедукцией Борька. — «Сели на воду три воробья. Один улетел. Сколько осталось?» — Один остался, который улетел, — глядя в глаза растерянной комиссии, ответил ученик. — Остальные утонули, потому что воробьи не плавают. — «В коридоре стоят восемь башмаков. Сколько детей играет в комнате?» — Комиссия напряглась в ожидании очередного конфуза. — Можно предположить, что не больше четырех, если исключить возможность, что кто-то пришел босиком или поперся в комнату в обуви, — ответил Борька. – Но ведь кто-то из них может сидеть в туалете или быть на кухне… Пожилые учительницы подрались за Борьку – каждая категорически отказывалась записывать его в свой класс... Автор: Оксана Новак из ВК.

Я подумала, может, ей стало плохо, но, подойдя, увидела, что тетка просто спит крепким пьяным сном. А мальчик сказал: — Тетя, не надо милицию. Мама поспит, мы домой пойдем. Судя по речи, ему было не меньше пяти, только уж очень маленький. Я спросила его, где они живут, и он махнул худенькой лапкой куда-то в сторону: — Тут близко. Мама немножко поспит. Милицию не надо, тетя. Он сидел рядом с пьяной спящей мамой, которой можно было дать и 20 лет, и 40, гладил ее по голове и смотрел на меня бесстрашно, готовый защищать вот эту маму от меня, от милиции, от прочих напастей. — Ты есть хочешь? — Мы скоро домой пойдем, я дома поем. — А что ты любишь есть? Он подумал и сказал: — Я люблю сырки. И колбасу. В гастрономе я попросила девицу сделать пару бутербродов с хорошей докторской колбасой, купила творожную пасту, бутылку воды и вернулась к ним. Тетка похрапывала, а мальчик все так же гладил ее по голове. — Давай, ешь. — Тетя, у меня нету денег, не надо. — А мне сегодня дали зарплату, у меня, знаешь, сколько денег сегодня — вагон и тележка, и еще мешочек. — Так много? — удивился он. — Честное слово. Ешь, пожалуйста. — А вы не будете милицию вызывать? — Конечно, не буду. Мама поспит, и вы пойдете домой. А ты пока поешь. Только давай лапы помоем, потому как грязными лапами есть нельзя. — Я знаю, в грязи живут микробы. Я полила ему на руки из бутылки и вытерла маленькие ладошки носовым платком. — Тетя, спасибо. Я, когда вырасту, вам что-нибудь куплю. Вы конфеты любите? — Не то слово — обожаю! — Я вам конфет куплю, когда вырасту. Я ушла. У меня свой сын. Своя семья. Работа. Больные родители. Куча проблем, решаемых с трудом и не решаемых вовсе. У меня своя жизнь. Где-то прочитано, что избавиться от тяжелых мыслей можно, записав их на бумаге. Ни фига. У меня своя жизнь. Я не мать Тереза. Что ж мне так хреново?.. © Наталья Волнистая

1966 год СТАРОЕ ФОТО Таисия держала в руках черно-белое фото и удивлялась – на нём изображена её покойная мать. Только вот на снимке она была не одна, и было непонятно, кто из двоих молодых девушек её мама. На фото им было лет по четырнадцать. Она недоумённо крутила в руках фото, переворачивая его, и разочарованно вздохнула – на обратной стороне не было подписи. - Папа, кто это на фотографии? – спросила она, подходя к отцу. Тот глянул на снимок и вздрогнул. Затем поднял на неё глаза, отчего-то вдруг ставшие печальными, и спросил: - Где ты это взяла? - Разбирала старый фотоальбом, раскладывала снимки, пытаясь сортировать по годам, и вдруг под одной из фотографий увидела это. Скажи, неужели у мамы была сестра-близнец? Если так, что где она? Почему об этом ничего не говорили? Почему я ничего не знала? - Её нет, она уже умерла, - поспешно ответил отец. Но Таисия, слишком хорошо его знавшая, сердито нахмурила брови: - Ты ведь обманываешь, так? Если бы она умерла, то отчего надо было из этого делать тайну? Я вот сколько помню, мама всегда избегала расспросов о её жизни, при этом, она говорила, что единственная дочь у своих родителей. - Тая, тебе больше заняться нечем? - отец вдруг повысил голос. – Пошла бы с Вениамином гулять, нечего сидеть в квартире в такой погожий денёк. - Он сегодня на задании, какого-то воришку ловят. Папа, ты не можешь не знать, кто эта женщина. Которая из них моя мама? Они же один в один, как две капли воды друг на друга похожи. Отец ничего не сказал, он открыл балконную дверь и схватился за портсигар. - Не хочешь говорить, значит? А я всё равно узнаю правду! Таисия сжала в руках фото, пошла в прихожую, обулась и вышла на улицу. Глядя, как дочь удаляется в сторону соседнего дома, Павел вздохнул: пошла к своей подруге Вале, сейчас эти бедовые что-нибудь вдвоём придумают. А ну, как и до правды докопаются? Если бы он знал, что его покойная жена хранила этот снимок, сам бы лично его уничтожил, чтобы ничего не напоминало о том времени… Время его стыда, его мужских слёз и поступка, за который он всю жизнь будет себя корить и поедом есть. Но тогда ему казалось, что он поступает правильно… **** Таня и Шура были сестрами-близнецами. Порой они подшучивали над знакомыми, которые не могли их отличить друг от друга. Но лишь самые близкие и те, кто потом женился на девушках, знали различия – у Танечки были серые глаза, а у Шурочки голубые. С первого взгляда не различишь, но стоит присмотреться – можно понять, кто перед тобой. А еще у Татьяны было коричневое пятнышко на глазу и маленькая родинка под уголком губы. С самого детства девушки привыкли одеваться одинаково и так же одинаково причесываться. Только вот всё же были между ними различия – Татьяна стремилась к учебе, любила цифры и решать разные задачки. Шура же к наукам тягу не питала, зато любила читать. С цифрами управляться ей ещё в школе было трудно. Поэтому после учёбы Шура выучилась на повара и стала трудиться в колхозной столовой, а Татьяна, получив образование бухгалтера, устроилась туда же счетоводом. Так уж получилось, что сестры-близнецы и свадьбу в один день устроили – осенью 1940 года. Татьяна вышла замуж за Павла, а Шурочка за Василия. Спустя несколько месяцев, когда они еще не успели насладиться семейным счастьем, грянула Великая Отечественная. Многих мужчин из села призвали, в том числе и Павла с Василием. **** - Давай съедемся, так проще будет нам, - говорила Шурочка.- Вдвоем не так тоскливо будет. Да и я от свёкров съеду, там и без меня помощников хватает, не получилось поладить с сестрами Василия. - Да уж, после смерти матери я места себе в доме не нахожу, хоть волком вой. Был бы папа жив, - Татьяна пустила слезу и всхлипнула. Отец их в Финской участвовал, оттуда и не вернулся. Мать померла в феврале 1941 года, спустя несколько месяцев после того, как выдала замуж дочерей. - Вот и будем жить вместе, ждать наших мужей, вместе читать письма станем.

1966 год СТАРОЕ ФОТО Таисия держала в руках черно-белое фото и удивлялась – на нём изображена её покойная мать. Только вот на снимке она была не одна, и было непонятно, кто из двоих молодых девушек её мама. На фото им было лет по четырнадцать. Она недоумённо крутила в руках фото, переворачивая его, и разочарованно вздохнула – на обратной стороне не было подписи. - Папа, кто это на фотографии? – спросила она, подходя к отцу. Тот глянул на снимок и вздрогнул. Затем поднял на неё глаза, отчего-то вдруг ставшие печальными, и спросил: - Где ты это взяла? - Разбирала старый фотоальбом, раскладывала снимки, пытаясь сортировать по годам, и вдруг под одной из фотографий увидела это. Скажи, неужели у мамы была сестра-близнец? Если так, что где она? Почему об этом ничего не говорили? Почему я ничего не знала? - Её нет, она уже умерла, - поспешно ответил отец. Но Таисия, слишком хорошо его знавшая, сердито нахмурила брови: - Ты ведь обманываешь, так? Если бы она умерла, то отчего надо было из этого делать тайну? Я вот сколько помню, мама всегда избегала расспросов о её жизни, при этом, она говорила, что единственная дочь у своих родителей. - Тая, тебе больше заняться нечем? - отец вдруг повысил голос. – Пошла бы с Вениамином гулять, нечего сидеть в квартире в такой погожий денёк. - Он сегодня на задании, какого-то воришку ловят. Папа, ты не можешь не знать, кто эта женщина. Которая из них моя мама? Они же один в один, как две капли воды друг на друга похожи. Отец ничего не сказал, он открыл балконную дверь и схватился за портсигар. - Не хочешь говорить, значит? А я всё равно узнаю правду! Таисия сжала в руках фото, пошла в прихожую, обулась и вышла на улицу. Глядя, как дочь удаляется в сторону соседнего дома, Павел вздохнул: пошла к своей подруге Вале, сейчас эти бедовые что-нибудь вдвоём придумают. А ну, как и до правды докопаются? Если бы он знал, что его покойная жена хранила этот снимок, сам бы лично его уничтожил, чтобы ничего не напоминало о том времени… Время его стыда, его мужских слёз и поступка, за который он всю жизнь будет себя корить и поедом есть. Но тогда ему казалось, что он поступает правильно… **** Таня и Шура были сестрами-близнецами. Порой они подшучивали над знакомыми, которые не могли их отличить друг от друга. Но лишь самые близкие и те, кто потом женился на девушках, знали различия – у Танечки были серые глаза, а у Шурочки голубые. С первого взгляда не различишь, но стоит присмотреться – можно понять, кто перед тобой. А еще у Татьяны было коричневое пятнышко на глазу и маленькая родинка под уголком губы. С самого детства девушки привыкли одеваться одинаково и так же одинаково причесываться. Только вот всё же были между ними различия – Татьяна стремилась к учебе, любила цифры и решать разные задачки. Шура же к наукам тягу не питала, зато любила читать. С цифрами управляться ей ещё в школе было трудно. Поэтому после учёбы Шура выучилась на повара и стала трудиться в колхозной столовой, а Татьяна, получив образование бухгалтера, устроилась туда же счетоводом. Так уж получилось, что сестры-близнецы и свадьбу в один день устроили – осенью 1940 года. Татьяна вышла замуж за Павла, а Шурочка за Василия. Спустя несколько месяцев, когда они еще не успели насладиться семейным счастьем, грянула Великая Отечественная. Многих мужчин из села призвали, в том числе и Павла с Василием. **** - Давай съедемся, так проще будет нам, - говорила Шурочка.- Вдвоем не так тоскливо будет. Да и я от свёкров съеду, там и без меня помощников хватает, не получилось поладить с сестрами Василия. - Да уж, после смерти матери я места себе в доме не нахожу, хоть волком вой. Был бы папа жив, - Татьяна пустила слезу и всхлипнула. Отец их в Финской участвовал, оттуда и не вернулся. Мать померла в феврале 1941 года, спустя несколько месяцев после того, как выдала замуж дочерей. - Вот и будем жить вместе, ждать наших мужей, вместе читать письма станем.

ЗА ЧТО? Однажды, навещая в стационаре свою жену, я услышал следующее: - На ВТЭК направили, - плаксивым голосом говорила лежащая на кровати женщина священнику, который по её просьбе пришёл её причастить. - Третью группу будут давать. Это значит – лежачая или в инвалидном кресле. Может, навсегда. Она шмыгнула носом. – Дочка непутёвая со своими крашеными ногтями будет меня с боку на бок переворачивать. Раздевать, подмывать. А я должна буду ей в ответ благодарно улыбаться, как лупоглазая кукла! Женщина взяла батюшку за рукав облачения. - Почему это именно со мной случилось? Что я не так сделала? К великим и двунадесятым праздникам всегда в церковь ходила, свечку самую дорогую покупала. Алкашам и тунеядцам возле храма денежку подавала. По средам и пятницам ничего скоромного не вкушала. Многодневные посты – строго по Типикону. Яблоки со стола не сходили, а они хорошо растворяют холестериновые бляшки… О водичке крещенской не говорю. Канистра всегда на кухне стоит. Чтобы в чай или в суп добавить – ни-ни. Строго натощак… Теперь. «Прощаются тебе грехи твои». Это Иисус сказал грешнику, прежде чем его исцелить. Значит, болезни даются нам по грехам. Но ведь я все свои нехорошие дела, слова и даже мысли на листочек записывала. Перед каждой исповедью проверяла, всё ли отметила. И даже если что-то упустила, на недавнем Соборовании все забытые грехи должны были мне проститься. В чём же дело? «Молитесь друг за друга, чтобы исцелиться». Это у апостола Иакова сказано. Но ведь я каждую Литургию почти по десятку записок о здравии подавала. Всех своих родных, близких, подруг, а то и по работе кого. Даже порой тех, кого и видеть-то противно, всё равно записывала. Что ещё? «Почитай отца и мать свою, и будешь на Земле долголетен». Так ведь я каждую неделю их в доме престарелых навещала, бананов и апельсинов килограммами возила! Истинный крест, килограммами! Может, что с Причастием напортачила? Павел говорил, кто ест и пьёт из Чаши Господней недостойно, осуждён будет. Оттого, мол, болеют и умирают… Но я, видит Бог, все каноны ко Причастию до последней буквы прочитывала. Говела перед ним, как и положено, три дня. А после до вечера ничего не кушала, терпела, чтобы всё принятое чистым в кровь всосалось. И вдруг инсульт! В сорок один годик, это ж надо! Только бы жизни радоваться! На Мальдивы слетать собиралась!.. Сослуживцы-завистники теперь будут рады, что должность освободилась. Станут уминать пломбиры в вафельных стаканчиках и косточки мне перемывать. Знаю их, паразитов… Она принялась теребить священника за рукав. - Ну, чем я Богу не угодила? Где накосячила? За что мне такое наказание? За что?!.. Из сети.

Свекры выгнали меня и шестерых детей под дождь, пока земля на могиле моего мужа еще не успела осесть. Свекор ткнул пальцем в дверь и сказал: «Твой муж умер. Этот дом принадлежит крови». Я крепче прижала к себе плачущую малышку и прошептала: «Тогда вам стоило проверить, чье имя стоит в документах». В тот миг они решили, что я потеряла всё… но на самом деле я только что нашла последний секрет мужа. Дождь в тот вечер был не сильным, а злым: мелким, холодным, настойчивым, будто кто-то сыпал в лицо мокрую крупу. От мокрой земли возле ворот тянуло сыростью, с кухни еще шел запах остывшего борща, а в коридоре за моей спиной плакали дети, пытаясь удержать в руках пакеты с вещами. Самой младшей, Любке, было жарко. Ее лоб горел у меня под подбородком, маленькие пальцы цеплялись за мой черный платок, а я стояла на пороге дома, где восемь лет варила ужины, стирала школьные рубашки, развешивала детские рисунки над столом и смотрела, как мой Андрей медленно тает от болезни. Виктор, мой свекор, стоял перед дверью так, будто я пришла просить милостыню у чужих людей. «Андрея больше нет», — сказал он. Голос у него был сухой, как старый хлеб. «Этот дом принадлежит крови». Я посмотрела на него, потом на Ларису Степановну, его жену. Она стояла чуть позади, в аккуратном темном пальто, с лицом женщины, которая пришла не на траур, а на проверку квартиры перед сдачей. «Крови?» — тихо переспросила я. «Я родила вашему сыну шестерых детей». Лариса Степановна даже не моргнула. «Шесть проблем. Шесть расходов. Шесть причин тебе наконец уйти». Соседи смотрели из окон и из-за занавесок соседнего дома. Никто не вышел. Во дворе замерли две женщины с авоськами, один мужчина сделал вид, что ищет ключи в кармане, хотя уже держал их в руке. Дождь стучал по пластиковым пакетам детей, Любка хрипло всхлипывала, а Назар, мой старший, сжимал ручку младшей сестры так крепко, что у него побелели костяшки. Никто не хотел стать свидетелем. Но все смотрели. Виктор вытащил из прихожей два чемодана и швырнул их прямо в мокрую грязь возле ступенек. Один раскрылся, и оттуда выпала детская кофта, носки и маленькая тряпичная мотанка, которую Любка таскала с собой с тех пор, как Андрей принес ее из ярмарки. «Забирай свое», — сказал свекор. «Мое?» — спросила я. «Будь благодарна, что мы вообще что-то отдали». Назар шагнул вперед. Ему было всего двенадцать, но в тот миг он попытался стать мужчиной, потому что мужчины в доме закончились вместе с дыханием его отца. «Дедушка, папа говорил, что мама—» Виктор ударил его. Звук был короткий. Чистый. Такой звук не забывается, потому что тело запоминает его раньше разума. Я поймала Назара за плечи, прижала его к себе вместе с Любкой, и на секунду весь двор стал слишком ярким: мокрые ступени, разбрызганная грязь, белая щека сына, на которой уже проступало красное пятно. Я не закричала. Я очень хотела. В одну страшную секунду я представила, как бросаюсь на Виктора, как он падает спиной на мокрую плитку, как Лариса Степановна впервые теряет этот холодный, прилизанный вид. Но Любка горела у меня на руках, Назар дрожал у моего локтя, а остальные четверо детей смотрели на меня так, как смотрят на последнюю взрослую опору в мире. Гнев — роскошь, когда у тебя шестеро детей под дождем. Я сглотнула. «Еще раз дотронетесь до моего ребенка — я пойду не к соседям. Я пойду туда, где ваши слова запишут». Виктор усмехнулся. «Куда ты пойдешь? В районный отдел? В суд? У тебя даже денег на такси нет». Лариса Степановна наклонилась ближе. От нее пахло дорогим кремом и холодной уверенностью. «Андрей оступился, когда женился на тебе. Мы терпели ради него. Теперь он умер. Терпение закончилось». Я посмотрела в глубину прихожей. На стене висел вышитый рушник возле старой полки, где Андрей держал фотографии детей. На кухне остывала кастрюля борща, который я сварила утром, потому что даже в день после похорон дети должны есть. На стуле лежала его серая кофта, которую я еще не смогла убрать. Они называли это своим домом...

Если вдруг каким-то непостижимым образом я когда-нибудь доживу до внуков, и они однажды спросят у меня: Бабушка-бабушка, а ты помнишь как отметила свой сорок второй день рождения? - я тресну их по башке своей клюкой и заору: Сестра! Кто пустил в мою палату этих отвратительных посторонних детей??? Немедленно выкиньте их отсюда, и запомните навсегда: у меня нет, и никогда не было никаких внуков! В особенности, вот таких невоспитанных, гадких и жестоких! Гоните их отсюда в шею! После чего незамедлительно застрелюсь всё из той же клюки. Если вдруг каким-то непостижимым образом я когда-нибудь доживу до внуков, и они однажды спросят у меня: Бабушка-бабушка, а ты помнишь как отметила свой сорок второй день рождения? - 5393272944563 Ибо, сдаётся мне, бабушка до самой своей смерти не сможет забыть: как и где она отметила свой сорок второй день рождения. И это вот как раз тот самый редкий случай, когда тебе есть, ооооооооооо как же тебе есть о чём рассказать, но только ты никогда этого не сделаешь. Потому что "Что случилось в Вегасе - то останется в Вегасе". Могу только очень расплывчато, не вдаваясь в лишние подробности, намекнуть, что свой сорок второй день рождения я отметила в гей клубе. С геями, и ещё с Самсоновой. И это было первое на моей памяти заведение, где нас с Викой никто не принял за лесбиянок - там у людей глаз намётанный, их татуировками и розовыми волосами не нае*ёшь. Ещё в том клубе были коктейли. Б-52. Три штуки, для начала. Потом парочка Лонг Айлендов. Снова Б-52. Затем чуть-чуть Текилы Бум, чисто для разнообразия, и опять Б-52. После чего предсказуемо случилось караоке и "Ты дарила мне розы, розы пахли полынью". Ну а после роз с полынью, и уже не помню какого по счёту Б-52, так же предсказуемо произошло неизбежное: танцевание энергичных танцев в самом центре танцпола. Правда, перед началом своего энергичного танцевания я предварительно запнулась о ступеньку, нае*нулась, и потеряла одну сиську. Знаете такие силиконовые лифчика-липучки без бретелек, которые лепятся непосредственно на голое сухое туловище, а когда это туловище взопреет как озимые - коварно от него отклеиваются и всеприлюдно из тебя вываливаются? Ну вот и я теперь знаю. А куда улетела эта вывалившаяся из меня сиська - не знаю. Дальше было 7 утра, ещё один Б-52 на посошок, и такси на Дубровку. Очнулась дома. На календаре внезапно 13 апреля. На ноге синяк в полбабки. В телефоне уведомление с АлиЭкспресса о том, что "ваш заказ уже в пути, спасибо что вы воспользовались нашим магазином и приобрели у нас прекрасную мультиварку. В семь утра, в субботу". ... Если когда-нибудь мои внуки спросят у меня: как я отметила свой сорок второй день рождения... А, про это я уже говорила, да. И застрелюсь из клюки. Но с абсолютно счастливым лицом. Автор: Лидия РАЕВСКАЯ.

Знаете, я обожаю своё поколение. Mы застали пластинки и бобины, перекручивали на карандаше кассеты и сидели под стационарным телефоном в ожидании звонка; ещё помним дискеты и диафильмы, но наравне с сегодняшними тинейджерами свободно осваиваем все новинки техники. Мы ещё любим Bысоцкого и Mагомаева, но и не впадаем в эпилепсию от современных ритмов. Более того, у нас и здесь нашлись «любимчики». Мы точно знаем, что в этом мире больше никогда не будет таких как Майкл Джексон, Queen и Led Zeppelin, и никому до сих пор так и не удалось заменить нам утраченных Белоусова, Tалькова и Цоя. Это мы в детстве часами выглаживали колючую советскую школьную форму и красный галстук, а сегодня также трепетно заботимся о замшевой обуви. Hам никогда не понять, как на улице может быть скучно, ведь каждый из нас может сходу насчитать сотни забав «без ничего», десяток игр с мячом, штук семь развлечений с обычной палкой и консервной банкой, не говоря уж о наличии мелков и прочего «богатства». Это мы разговариваем цитатами из книг, мультфильмов и кино, а в глубине души сочувственно смотрим на тех, кто спрашивает: «А откуда это?».. Это для нас работала целая индустрия детских киностудий, и лучшие актёры изощрялись в умении петь, танцевать и изображать наших любимых героев – лишь бы мы росли нормальными людьми! Mы ещё умеем дружить и не прощаем предательства. Мы ещё помним, что любить человека – отнюдь не синоним слова «спать» с ним. Мы пережили развал страны, 90-е, парочку мировых кризисов и несколько воин (особенно внутренних). До нас, наконец, дошло, что наши родители делали для нас всё, что могли. Даже если не делали ничего. Mы теперь уже точно осознали, что «круто» – это не клубы каждые выходные, не градусы в стакане, а здоровый цвет лица, крепкий сон и дорогие люди рядом. Мы вручную рисовали «поля» в тетрадях, дрались исключительно «до первой крови» и уже многих похоронили. Мы – самое закаленное и, не в обиду другим, самое прогрессивное поколение. Hам повезло родиться ещё до того, как у детей отобрали свободу и право выбора. Мы привыкли никого не слушать, ни на кого не надеяться и ни от кого ничего не ждать. Мы, дети 60-80-х, всё привыкли делать сами – потому что лучше нас никто не сделает... © Галина Ляшевская.

Из роддома они привезли младенца, но под одеялом скрывалась чужая правда... Три месяца зять не подпускал меня к дочери, а когда я всё-таки заглянула под одеяло младенца, то поняла: в этой квартире прячут не послеродовую слабость и не капризы молодой матери — здесь под тишиной, страхом и чужими улыбками скрыта совсем другая, страшно удобная для кого-то правда "Из роддома они привезли младенца в пеленках. Зять буквально светился от счастья, а моя дочь, напротив, молча смотрела в стену. Мне не позволили взять внука на руки, мотивируя это его хрупким иммунитетом. Когда он вышел на балкон покурить, я тихонько пробралась в их комнату и осторожно откинула край одеяла. Увиденное… заставило меня инстинктивно прижать руку ко рту, чтобы сдержать крик. Ирина стояла у подъезда, ее взгляд был устремлен на окна третьего этажа. Свет в квартире горел, за занавеской мелькали силуэты. Она не была здесь уже три месяца: зять каждый раз находил причину отменить нашу встречу. То Катя якобы плохо себя чувствовала, то врачи запрещали ей волноваться, то они уезжали к друзьям на дачу." В тот вечер он наконец сам позвонил. — Можете зайти на полчаса, — сказал Станислав таким тоном, будто делал мне одолжение. — Только без истерик и не хватайте малыша. Катя ещё слабая. Катя. Моя дочь никогда не была слабой. Даже после смерти отца она держалась так, что мне самой становилось стыдно за слёзы. А теперь, когда я вошла в их квартиру, увидела на диване не дочь, а тень. Худая. Молчащая. С пустыми глазами. Станислав, наоборот, сиял. — Мам, ну вот же, всё хорошо, — говорил он громче, чем надо. — Сын. Здоровенький. Просто Кате пока тяжело, гормоны, сами понимаете. Я понимала только одно: в этой комнате всё было не так.

Еду в поезде на гастроли. Утром весь вагон выстраивается в туалет. Ну и я тоже. Что я — не человек? Народу много. Подожду. Но уже ясно, что весь вагон в курсе, что я здесь. А мой противный глаз сразу замечает человека, который тут же напрягся, подобрал живот и широко улыбнулся. Он-то уж точно меня не отпустит без… — ещё не знаю чего — автографа или, не дай бог, фотографии дуэтом на фоне туалета. Ну, пора вылезать из купе на свет Божий. «Мой человек» стоит, ждет. Деваться некуда. Иду. — Товарищ Гурченко, я Вас жду. — Я вижу. — Значит, так. Докладываю. Я капитан дальнего плавания. У меня есть один грех. Могу запить. Когда по полгода в море… сами понимаете. Но команда меня уважает. Они ждут сколько надо, а потом ставят мне «Любовь и голуби» — помните, где Вы с Васей на юге? — И тихо зашептал: — Каюсь, у меня тоже такое было! Ужас! — И опять громко: — Товарищ Гурченко, Людочка, дорогая! Всё, что хотите, — шампанское, коньяк, цветы, шоколад! Умоляю, — как Вы там говорите? Людк, а Людк… Скажите! — Так Вы наизусть уже всё знаете. — Ну что Вы, Людочка, то кино, а тут — Вы! Живая! Бог ты мой, вот же удача! Всё! Всё, что хотите! Ну что Вам стоит? Ну, Людочка! Сделайте моряку-командиру, который годами не видит родных берегов, сделайте ему минуту счастья! Он этой минуты никогда не забудет! Вот она, моя любимая профессия. Восемь утра. Лицо утреннее, несчастное. И вот сейчас я должна забыть, что я просто слабый человек, что я тоже хочу в туалет. Будь любезна в одночасье, в одноминутье сумей себя встряхнуть, «перевоплотиться» и сыграть ярко и весело, громко и артистично. Та-ак… копятся слезы обиды на судьбу, на серость за окном. А желтый шарик желчи подпрыгнет к горлу и откатится, подпрыгнет и откатится. Слава богу, не взорвался. Не надо. Уйдут силы, энергия. Они нужны для вечернего концерта. Краем глаза замечаю, как из всех купе за нами следят пассажиры. И в восемь утра, около туалета я, в полный голос и в удовольствие, кричу: «Девочки! Уберите свою мать! Ах ты, зараза… Людк! А Людк! Де-ре-вня!!!» Аплодисменты. Повлажневшие и удовлетворенные глаза капитана. Вечером в концерте чувствую какую-то особую, небудничную атмосферу в зале. Ну, это как в советские времена, когда идет заседание, но все знают, что скоро вынесут знамена, заиграет горн, потом марш… И что? В первом ряду я вижу капитана в парадном, со множеством медалей и значков. Рядом с ним очень хорошенькая пухленькая женщина, видно жена. Рассказываю в концерте об утреннем эпизоде в поезде. Играю всё в лицах. Зал очень хорошо реагирует. Представляю залу капитана. И началось! Капитан торжественно встал, поклонился залу, хлопнул в ладоши, и из двух противоположных выходов стройным шагом пошли матросы с ящиками коньяка, шампанского, цветами и коробками конфет. Зал ахнул. Стою среди этого добра, кланяюсь, благодарю. А ещё только треть концерта… А как перевести на серьез? А как двигаться среди ящиков? Нет, никаких пауз. Пусть всё будет так. Перепрыгивала через ящики, под аплодисменты веселых зрителей. Успех был, чего уж… Но героем вечера стал капитан. У него тоже брали автографы. Вот тебе и «Людк!». Людмила Гурченко, «Люся, стоп!»

Ночь, у магазина топчется пацан: "К маме дядя Игорь пришёл, меня на улицу гулять отправили" Время 02:30. Завтра выходной. Выпитых два литра пива оказалось мало и было принято решение идти в магазин ещё за литром нефильтрованного. Сказано-сделано. Оделся и вышел. Подхожу к соседнему двору где круглосутка и вижу пацан. Ходит кругами. Лет 10-12 примерно. Одет обычно, простенькая куртка, шапка с пампошкой, штаны и боты. Пацан каких куча, увидишь не запомнишь. Но это днём, не ночью в пол третьего. Подошел. — Приятель, ты чего тут делаешь, ночь, родители где? Пацан мнется, глаза опустил, пробубнил что-то. — Дружище, ты что, время видел, мамка с папкой где? — К маме дядя пришёл, меня на улицу отправили...

й ребёнок. Что нет у меня ни отца, ни матери, ничего я не помню про себя, помню только что когда везли нас в поезде, кормил меня какой-то дедушка. Может мой, может чужой, а может воспитатель какой, я не знаю... Я всегда хотела семью, и когда Юра, замуж за тебя вышла, была рада, что наконец-то её обрела. У вас есть такое богатство, родные мои, как отец и дедушка, а вы это не цените. Что тебе дочь стоило послушать о том, как воевал твой дед? Уделить старику пять -десять минут твоего драгоценного внимания? А тебе, Егор? Ты вырос у деда на руках, садика не было, тебя девать некуда, тебя же десятимесячного к старикам в деревню отправили, мне на работу надо было выйти, а ты...ты не смог поддержать шуточную игру, которую вы с дедушкой придумали, когда-то давно? Юр, а про тебя я вообще молчу. Ты когда последний раз с отцом разговаривал? Тебе что старик место бы просидел, если бы ты взял его на рыбалку? Эх вы... В общем, вы уже взрослые, все самостоятельные, а за дедом уход нужен. У сотрудницы, в Садовом, домик капитальный, от родителей остался, вот и пускает нас с дедом туда. Сколько ему там осталось жить? Одного его не бросишь, поеду с ним... -Мам ты чё... -Нинок, ты это... -Я всё сказала... -Деда, а правда что ты прям под самим Рейхстагом барыню плясал? А то девочки думают что я шучу... -Деда...а что там у тебя? -Бать, Серёга Иванов вчера ершей наловил, может сгоняем, а? Порыбалим? Я чекушку припас, только Нине не говори, а то ворчать будет... Автор: Мавридика де Монбазон

-Мааам, скажи деду, чтобы не заходил в комнату. Ко мне девчонки придут сейчас, а то он опять, как в прошлый раз... -Нина -А -А чавой-то Люська в шкапу закрылась... -В каком шкапу, папаш -Ну в комнате ейной, она как шкап у ней -Ай, да отстаньте вы от ребёнка, подружки к ней сейчас придут, вы это, не ходите к ней... -Чой-то -Да той-то, не ходите, они к экзаменам готовиться будут. -Ну-ну, знаю я энти кзамены. Сядут и гогочут, как кобылы, в ихни годы уже вон, бабы на селе по по два ребёнка имели...А энти, глядите-ка, королевишны, не мешайте ей... -Ну что вы такое говорите, какие два ребёнка, какие бабы. Они же дети -Дети? Итиху, дети. Ей годов -то скока, а? Во, старуха уже... -Мама, ну смотри, опять он на меня...ууууу, уйду в общагу, раз в родной семье мне места нет... -Людмила, успокойся. -Да что успокойся, что успокойся. Везде лезет, в комнату придёт и сидит, мелет всякую ерунду, разговаривает как...как ... -Как кто, дочь? Как кто разговаривает твой дед? Как старик? Так он и есть старик, как из села? Так он и есть деревенский, всю жизнь прожил на селе, всю жизнь проработал, бабушки не стало оттого и забрали... -А почему мы забрали? Почему... -Ты что маленькая? Ладно бы Егорка спросил, тебе уж восемнадцатый год...Потому что дед ваш, потому что отец вашего отца, и поэтому ты должна уважать его. Но у него есть ещё дочь, почему тётя Рая не забрала дедушку? -Не стыдно тебе? Как маленькая была, так от деда не от ходила, и на рыбалку с дедом, и на покос, и спать укладывать дед, а тут выросла, глядите на неё. Куда тебе тётя Рая заберёт его? Сама горе мыкает, с пьяницей своим, да стремя детьми... Уйди, бесстыдница, видеть тебя не хочу, вырастили доченьку, так на старости лет и куска хлеба матери пожалеет, с отцом. -Мама... -Ни мамкай, уйди -Ну мама, ну прости..., ну правда, дедушка в прошлый раз, как Таня с Иринкой пришли, сел и начал всякую ерунду молоть, то как воевал, то песни петь начал... -Ты считаешь это ерундой? То что твой дед, весь израненный, контуженный пришёл домой живым? Воспитал двоих детей? Ты считаешь это ерунда? -Мам, ну прости, что ты начинаешь? я не так выразилась...Блин, ну что я всегда у вас крайняя... -Ниночка -Да, папаш -А то ли мне послышалось, что вроде ругался кто? -Нее, вам показалось, то девочки к Людмиле пришли, громко говорили, а я попросила, чтобы потише... -А зачем потише, Ниночка, пусть их, пусть говорят, да хохочут, молодость пока...А и где Юрка так долго? -Так работает, папаш -Аааа, эвон чё...Ну-ну...А глаза-то чё на мокром месте? Ежели Юрка подлец, то я его ремнём... -Нее, просто что-то в глаз попало, соринка какая, видимо... -О, Егорушка, внучонок мой милый, Егоря, а гля чё у дедушки есть... -Я не хочу деда, мне некогда, надо уроки выучить и на тренировку бежать -Юрушка, сыночек приехал... -Здорово, бать, чё как дела? Нинок, собери чё быстро перекусить, да с собой накидай, я с кумом на карьеры сгоняю. Щурят там вчера Иванов натаскал, хорошие такие... -Сынок, на рыбалку, чай? -Ага, я быстро -Я бы тоже... -Ну куда тебе, бать. Ну чё ты, а? Вот ей богу, иди вон телевизор посмотри, книгу почитай, рыбак, ё-маё... Вечером, когда дедушка уже спал, по деревенской привычке он рано ложился и рано вставал, собралась вся семья в большой комнате. Нина была молчалива и задумчива, Егорка вис у отца на шее, Людмиле не терпелось поделиться своими новостями, Юра рассказывал про рыбалку, одна Нина сидела молча... -А что это у нас мамка молчит сегодня? А? Дети, что вы с мамкой сотворили? Я вот что думаю, — подала голос Нина, — видимо придётся дедушку везти в деревню... Юра сразу помрачнел, насупился, дети замерли... -А что это ты моего отца в деревню собралась везти? И в какую деревню? Куда? Дома -то нет, -ехидно посматривая на супругу сказал глава семьи, так что... -Что, Юр? Что так что? Что дома нет я знаю, вы же с Раисой деньги поделили, от продажи дома... -Чего? Да я же для семьи... -А я что говорю? Нечто я против что сказала? Ты выслушай сначала, все выслушайте... -Ты Юра, и вы дети знаете, что я детдомовский, военны