Публикации канала «Корзинка»

ДОВЕСОК - Зачем тебе довесок в виде неродного сына? - хмыкнула мать, - женись на другой, да родите своего. Правильно, Тонька нарисовалась именно тогда, когда сама осталась с носом. То есть с довеском. А ты и уши развесил. Такой же дурак, как твой папаша, - в сердцах говорила Раиса Петровна. - Все, мама! Хватит! Я понял, что сморозил чушь, сказав тебе, что мы с Тоней хотим съехаться. Слава Богу, я уже взрослый и сам выбираю себе пару. Не хватало, чтоб ещё ты меня сватала! - отвечал ей на повышенном тоне сын Кирилл. Раиса Петровна встала с низкого зеленого кресла, подошла к широкому окну, всматриваясь вдаль улицы, словно ждала кого. Потом резко обернулась и продолжила: - А что? Хоть бы Олечка Миронова. Все при ней и довеска нет, работает в магазине, сама себя обеспечивает. Мать её Тамара, уж так дочку хвалила, так хвалила! Да и мне она нравится, всегда приветливая, здоровается, спрашивает, как самочувствие. Такая невестка на вес золота! И в старости будет на кого опереться. А Тонька твоя - прохиндейка! Развелась с мужем и тут же к тебе шмыгнула. Тьфу! Кирилл в это время уже прошел в прихожую, открыл обувницу, вытащил кроссовки. Раиса Петровна, поджав губы, замолчала. - Знаешь, мама, что я скажу? Хорошо, что мы живем отдельно! - Кирилл хлопнул дверью. На улице стал накрапывать противный холодный мелкий дождик. Кирилл накинул капюшон ветровки и направился к машине. Он не ожидал, что мать так остро воспримет его желание съехаться с Тоней, бывшей одноклассницей. Она всегда ему нравилась. Темные, почти черные длинные волосы Тони доставали почти до поясницы и были объектом зависти многих девчонок. Что они только не делали со своими волосами: и маски из перца и лука, настой из кефира и ополаскивания крапивным отваром - ничего не помогало. Такой густой шевелюры не было ни у одной девчонки в классе. Спасибо генам! Предки Тони были южными донскими казаками. Родители ее переехали в небольшой уютный городок на Волге, когда Тоне было двенадцать лет. Дочку устроили в местную школу. Бойкая Тоня, практически сразу понравилась всем в классе и девчонкам, и мальчишкам, и классной учительнице. Кириллу она тоже очень понравилась, еще с тех пор, как Александра Васильевна привела ее в класс и представила: - Знакомьтесь, дети, это Тоня. Она будет учиться с вами. В выпускной вечер, точнее утро, когда ребята всем классом пошли встречать рассвет, Кирилл признался Тоне в своих давних чувствах. Однако Тонька лишь сверкнула белозубой улыбкой, да рассмеялась по-доброму. - Кирюш, ну какая любовь сейчас? Мне нужно в университет поступать, хочу выучиться, в люди выбиться! Не хочу, как родители, хочу большего! Мне, поверь, не до парней сейчас. Он тогда сказал, что мол, хорошо, ладно, не бери в голову. Конечно, нужно выучиться, найти работу... конечно. Так случилось, что Тоня выскочила замуж после второго курса за парня из параллельной группы. Ах! Как он ухаживал, какие знаки внимания оказывал! Анатолий был веселым парнем, про таких говорят "Душа компании". Когда он появлялся на любой студенческой сходке, то весь вечер балагурил, веселил ребят и девчат, последние многие были в него тайно влюблены, но Анатолий выбрал кареглазую Тоню. Она и сама не заметила, как влюбилась. Вечерами молодые люди пропадали вместе, а потом обнаружилось, что Тоня ждет ребенка. Анатолий, стоит заметить, тут же предложил руку и сердце. Они быстро расписались, свадьба была шумная, студенческая и совсем не бедная, как принято считать, что если студенты. Родители Анатолия были зажиточными горожанами и свадьбу единственному сыну справили хорошую, не хуже, чем у других. Был и заказной ресторан, лучший в городе ЗАГС, фотограф и тамада и, конечно, много молодежи. Когда Кирилл узнал, что Тоня выскочила замуж, то сначала распереживался. Нет, у него были встречи с девушками, он водил их в кино и в кафе, но больше пары-тройки месяцев не выдерживал и пропадал из поля зрения своей пассии. После вести о Тониной свадьбе, он нашел объявление о работе на крайнем севере в крупной газовой компании и уехал.

Сeгодня имела беседу с младшей представительницей соседского семeйства. Ей пятый год, а она рассуждает как профессор. — И ничeго, — говорит, — не аисты детей приносят, это всё враньё! Взрослый аист вeсит четыре килограмма, и малeнький ребёнок почти столько жe. Как бы аист егo мог принeсти? Он бы его и не поднял! И по голове своей рукoй постучала, чтоб до мeня лучше доходило. Потому что я, конечнo, под гнётом таких нeопровержимых доказатeльств и лoгических рассуждений тушуюсь и нeщадно туплю — лучше на всякий случай пoстучать по голове для вeрности. В принципе, я и не спoрила. Она всё так разложила по полoчкам, что крыть-тo мне было нeчем. Муж пришёл с работы, я ему рассказала эту нoвость. — А чтo, — спрашиваeт муж, — аист правда вeсит четыре килогрaмма? Откуда мне знать, я их взвешиваю, что ли? Погуглила. Да, правда. — Подожди, — говорит муж. — Я родился 4600, аисту действительно не под силу принести такого бутуза. Это что, меня не аист принёс? Не аист? Блин, а кто?! Так разволновался, аж заёрзал. Уже опасно так переживать в его-то годы. Предположила, что его волоком припёрла стая пингвинов. Успокоился, заснул. А я не сплю, всё думаю: что, реально не аист??? Блин, а кто??? Автор Виталия Япритопала

Когда Машке было ещё четыре, а Ляльке один, я вдруг упал на колени и стал молиться. «Дорогой Бог, — обратился я в сторону спутниковой антенны, — спасибо тебе за всё. У меня всё есть, но очень хочется спать». И на следующий день, без предварительных знамений, прямо с неба спустилась тёща. У ней были крылья с бриллиантами, сапфирные глаза и другие признаки святости. В частности, авоська с едой на три дня. Если грамотно распоряжаться, авоськи могло хватить до субботы. И сказала тёща голосом доброго змия: — У вас времени — до шести. Этих... я задержу. Бегите, куда хотите, и познайте там добро. Мы ж не дураки тратить время на переодевания. Мы, в чём были, прыгнули в мой большой американский лимузин и поехали на море. И выехали на пляж, пустой по осени, и разложили сиденья. — Ты готов испытать блаженство? — спросила Люся, игриво подняв бровь. — Я ждал этого вечность, — ответил я самым жарким из всех своих шёпотов. В ответ Люся улыбнулась и дрогнула ресницами. А я обдал её перегаром, расстегнул ворот рубашки и рукава. А она скинула шлёпки. И мы обнялись и уснули самым нежным образом. Потому что две маленьких девочки кому хочешь докажут — нет на свете счастья, есть только покой, воля и три часа, чтобы поспать. Дети — птахи божьи. Даже в выходной встают в шесть утра и чирикают. Летают по жилищу, ищут чего поклевать. А мы спим, нам очень хочется. Выходной. Им же некогда спать, детство кончится, вот-вот и конфеты потеряют вкус. Когда дети приземляются, важно успеть спрятать пузо, иначе печёнки и всякие желудки могут пострадать. Не говоря уже про непасхальные тантрические символы. Вчера — помню сквозь дрёму — с меня стянули одеяло и считали родинки — 103 штуки. Я похрюкивал от счастья. А сегодня я был бережком синей реки. На мне сидели и болтали ногами, с меня ловили рыбу, потом на мне же развели костёр и варили уху. Люся спросила, не просыпаясь: — Лаврушку кинули? По пробуждении не помнит. Рефлекс, однако... © Слава Сэ

Я ненавидел её. Без дураков! Всеми фибрами души, каждой клеточкой тела! Проклиная очередное [й-а] фонетического разбора, убегающие буквы из корней слов, уменьшительно-ласкательные суффиксы и деепричастные обороты. А она была живым воплощением этого кошмара. Она венчала пирамиду, нагромождённую правилами различных правописаний орфографии и пунктуации. Отыскивая и не находя в нас хотя бы намёк на чувство языка, она день за днём вдалбливала нам его, пока по закону диалектики тупое заучивание не переходило в осознанное понимание. — Запишите это и за-пом-ни-те на-ве-ки! — бесконечно твердила она нам, растягивая слова и свято веря, что главный предмет в школе, несомненно, русский язык. В ответ на её мучения мы придумывали свои, соревнуясь в изобретательности, и похваляясь друг перед другом. От пресловутых кнопок на стуле, до ночных звонков на домашний телефон. От попыток срыва урока, до исписывания стен её подъезда угрозами граффити. Мы были героями! И дерзко смотрели ей в глаза, когда она просила записать очередное домашнее задание. Хотя это, по правде говоря, было лишним. Глаза её скрывались за толстыми линзами очков в доисторической роговой оправе – она почти ничего не видела. И это тоже сводило нас с ума! Мы прятали очки, но всегда всем классом получали в срок проверенные сочинения, объёмом «минимум в 24 листа» (!), с аккуратно подчёркнутыми, обведёнными, отмеченными красными чернилами ошибками. О, эти сочинения! Наше «мастерство» никогда не поспевало за её требовательностью. Мы вновь и вновь вглядывались в образ Катерины, которую Островский, конечно, любил, но с оттенком мужской иронии, и не видели ровным счётом ничего! И это длилось и длилось, и казалось, конца этому нет. Мы топтались у дуба с князем Болконским, колесили по стране вслед за Живаго, вслушивались в «громыхание чёрных марусь» «Реквиема», и ничто не трогало нас, но мы читали, читали, читали... Она приходила в школу с огромной кошёлкой, доверху набитой книгами, и никто из нас не двигался с места, чтобы помочь ей подняться на третий этаж. Мы мстительно вслушивались в бряцанье колесиков о ступени, больше всего желая в те моменты, чтобы всё это рассыпалось и по-возможности распылилось на атомы: многотомная кошёлка несла нам новые испытания, которые уже давно перестали ограничиваться только русской классикой: — Что ж, приступим, уважаемые! Запишите это и за-пом-ни-те на-ве-ки!.. ...А потом время начало ускоряться. Мы ВСЕ получили наивысшие баллы и разлетелись по ВУЗам страны и мира... И вот, на чём я поймал себя — в Питере одним из первых музеев я посетил квартиру Ахматовой в Фонтанном доме, а в Праге — с благоговейным трепетом сфотографировался у нелепого памятника Кафке... Перед подругой я могу щегольнуть «Багряным и жёлтым» Маяковского, а с приятелем из Англии порассуждать о Дэниеле Мартине Фаулза. Я нахожу удовольствие в чтении и считаю это одним из самых больших удовольствий жизни. Мне легко даются письма к любимой девушке, а иностранцы удивляются образности моего английского... С чего бы это и к чему, друзья? Не догадываетесь? А её уже несколько лет нет на свете. Это была старенькая, безобидная интеллигентная женщина. И всё, что я могу послать ей туда теперь — это: Прости меня, мой Учитель! Какой же я был болван! Филипп Григорьев

😲 У соседки Светки пенсия 16 000 ₽. Но её дача — как у жены депутата 😳 Клубника — ведрами. Цветы — как в санатории. Ни одного дохлого куста. Я спросила: «Свет, ты кого-то наняла?» Она: «Да нет. Просто сижу в двух каналах» 👇 🌿 Уютная дача: https://max.ru/twoy_kanal_5/AZyykMUOZCg?erid=2W5zFJ5nRpM 🌸 Цветочный дом: https://max.ru/twoy_kanal_1/AZyykMRGXBk?erid=2W5zFJ5nRpM Говорит, все идеи берёт оттуда. 😲 Я зашла — и залипла. 🎁 Кстати, среди подписчиков этих каналов сейчас проходит розыгрыш садового набора и набора для барбекю 🔥 Подписывайтесь, узнавайте новое и выигрывайте классные подарки!

ый сильный род Савельевых, не допустила этого хроменькая, кривенькая, косенькая, маленькая, словно подросток, инвалид с детства, сиротка и победитель... Дунька-дурочка. Автор Людмила Колбасова

ы, их ещё подбадривала, но расплакалась, стыдливо прикрывая потной ладонью глаза, как услышала крик ребёнка. – Мальчик, да чудесный какой! – радовались уставшие акушеры, – Ай да Дуня, ай да молодчина! Это ничего, что роженица была неказиста и мала – болезнь матери девочку такой сделала, а гены предков она в себе хорошие несла. Мальчик больше трёх килограмм родился. Крепенький, ладненький, словно с открытки срисованный, а главное – здоровенький. Назвали Петром. Гордо протянула деду правнука-младенчика при выписке: «Вот, дед, продолжение рода нашего – Пётр Игнатович Савельев». Взял он на руки его, с трудом уняв дрожь. Слёзы радости смахивает да всё приговаривает: «Ой, Фрося не дожила! Счастье-то какое! Удивила, Дуняшечка, порадовала!» И про грех сразу забыл, подумав, что до чего же Господь милостив! До ласки всегда скуп был, а тут к сердцу прижал горемычную внучку свою и не отпускает: «Ничего, девонька, справимся, вырастим». – Само собой, дед, вырастим, – улыбается счастливая Дуня. – Кто отец? – не выдержал, спросил. – Да кто ж его знает? – пожала плечами, – вон их сколько без отцов растут и ничего. А она и правда не знала, а может, и скрыла надёжно… Было их несколько, кто съездил в город по делам…, а может, и впрямь по делам… Да и какая разница теперь. Человек родился! Дуня сознательно это делала. Знала, что все будут помалкивать – хоть пытай, ежели что, и концов никто не найдёт. – Дурочка – дурочкой, – злословили некоторые, – а своего добилась. Но дурное дело – не хитрое. – Да как сказать, – сомневались другие. Долго перешёптывались за Дуняшкиной спиной, но, как обычно, вскоре другие события деревенской жизни перевернули страницу истории появления на свет мальчика Пети. А люди по сути своей больше добрые, и каждый спешил прийти на помощь. Вещи несли детские: и новые, и старые, игрушки – кто что мог. В правлении материальную помощь выписали, и знатно обмыли новорождённому лапки. Побежала жизнь новая, насыщенная, отмеряясь месяцами, годами… Мальчонка резвый, смышлёный, здоровенький – дед с рук не спускает. Все хвори вмиг отпустили старика, от счастья даже седина стала пропадать. Не без баловства, конечно, но только в радость для всех, подрастал ребёнок. Учился хорошо, в спорте – первый. Мать с дедом почитал и во всём помогал. Мечту имел – военным стать. Дуня матерью отличной была. Книжки читала, к труду приучала, в учёбе наставляла. Свой нрав жизнеутверждающий и покладистый сыну передала. И ещё больше улыбалась, только теперь светилось лицо её настоящим счастьем и никому она больше не казалась страшненькой. Стала она равной среди всех. И что интересно, больше никто и никогда не называл её дурочкой. По-другому, как Евдокия, а то и по отчеству не величали, а как иначе: почётная доярка, победитель соцсоревнований и достойная мать. «Вот, Фросечка, какой подарок внучка нам сделала на старости лет. Жаль ты, моя хорошая, не дожила, – рассказывал Игнат жене на могилке, – я теперь к тебе повременю – помочь обязан. Ты уж не серчай. Но какая же умница – Дуняшка-то наша!» И помог. Долго прожил он. Петьку в военное училище проводил, на присягу слетал, женил, и даже праправнука дождался. Попросил Павлом назвать – в честь сына своего погибшего. А вот у Дуняши век не таким долгим был. Не встала она как-то летним утром с восходом солнца, не поприветствовала своим звонким голосом соседей… Лежала в кровати такая маленькая, что и не сразу разглядишь её под одеялом и словно сладко спала, слегка улыбаясь. Она ведь всегда улыбалась и даже смерть приняла с улыбкой на устах. И стояли у порога в ряд уродливые стоптанные коричневые и чёрные ботиночки… Напрасно переживал дед, что никто не будет плакать на её могиле. Высокий стройный Пётр Игнатьевич – майор, красавица жена его и два сына подростка, статью в отца, с любовью достойно проводили мать и бабушку в последний путь. Плакали сельчане, прощаясь и сожалея, что не увидят больше её красивую улыбку, не услышат задорный голос и звонкий смех. Ушла Дуняша, а вместе с ней и целая эпоха, но не прервался именит

Дунька - дурочка Окончание Начало - https://vk.cc/cVsRos Опустился рядом, обнял: «Дуня, грех это, понимаешь? Грех, чтобы с чужими мужьями…». – Понимаю, но… не мешай мне, дед, не добивай словами жестокими и правдой страшной – самой тошно! Не мужчины мне нужны, дитя я хочу, а по-другому у меня не получится. Цыплят по осени считают… поговорят и забудут, а я – с цыплятками. И пусть после кидают в меня камнями, те, кто без греха. Для меня этот грех может спасением явиться, а праведность ваша, что удавка на шее, изгородь колючая. Да и что так все разволновались – за своё сама ответ держать буду, а победителей, дед, не судят. Встала Дуня, юбку одёрнула, вымучено улыбнувшись: «Пошли ужинать». Засуетилась, быстрая и ловкая, вроде и не она только что в рыданьях билась. «Ну и характер! Наша порода – савельевская, – подивился Игнат про себя, – эх, Фрося, зачем же ты так рано ушла, оставила меня и матерью, и отцом, и дедом, и бабкой больному ребёнку, а я, выходит, и не справился… А если не победителем?» – хотел вслух спросить, да побоялся. А к осени у Дуньки живот стал расти. Поутихли, удивляясь, сельчане, головой осуждающе покачивают: «Бессовестная!» Плечами пожимают: «Куда ей, убогой, недоразвитой рожать?» Затаились, пряча взгляды, мужики – ведь кто-то всё-таки купился! Пашка мотоцикл вдруг пригнал, Юрка трактор отремонтировал, и деткам новые шубки справил… Правда, сказывали, что родственники сбросились, пожалев многодетное семейство. Помалкивают все – с опаской на Дуньку поглядывают, а она сияет от счастья и словно никого не видит, ну чисто блаженная. «Вот тебе и дурочка, – перешёптывались, возбуждённые тайной, соседи, – а мужики-то наши! А может, и не наши – она в город часто мотается… Да, дела…». Трудно верилось, что такое могло случиться, но Дуня действительно была беременной. Но нашлись и те, кто обижал её, бросаясь вслед словами нехорошими. А Дуняша, как всегда, улыбнётся, гордо голову вскинет, тряхнув кудряшками, и несёт свой огромный живот, подвязанный полотенцем, неуклюже переваливаясь на кривеньких ножках, глубоко приседая на короткую. Как уточка… Врачи в один голос убеждали не рожать. Таз, говорили, узкий и искривлённый, если и выносит, то уж не разродится точно. – Может, не надо? – переживал Игнат, – помрёшь раньше времени. – Да не бывает раньше или позже, – у каждого, дед, свой срок есть. Только Господь знает откуда и куда мы идём, и где путь свой закончим. Сила во мне вместе с ребёнком растёт небывалая. Нутром чую, что всё правильно делаю, и не просто верю, а знаю, что всё хорошо будет. – Ох, настырная! Сейчас уж как сильно мучаешься, а дальше что будет? – вздыхал, беспокоясь, – не всякая здоровая баба справляется – куда уж тебе? Но как ни крути – всё грех, всё грех! – Что надо, то и будет. Не даётся человеку больше, чем он может вынести. Жить надо, не боясь – тебе ли не знать? Не телесные, дед, немощи делают нас слабыми, в моём уродстве, напротив, сила моя. Душу съедают и жить не дают нам мысли и дела греховные. – Вот именно – греховные! Дитя зачала без мужа неведомо от кого. Уж как можно боле нагрешить? – Не ради утехи грешила – человека родить хочу, чтобы род наш продлился на земле, а ещё матерью стать мечтаю – не для того ли женщиной уродилась? Я много думала: для чего живу, зачем Господь мне такой уродливой жизнь сохранил? Значит, был у него какой-то замысел. А потом вдруг поняла свой главный долг в этой жизни и поэтому, дед, не переживай: сейчас я выдержу любые испытания и ничего со мною не случится. Люди осуждающе в меня пальцем тычут, а я такой счастливой никогда не была. Удивлялся Игнат, слушая и – старый – не знал, что ответить… Всегда внучку глупенькой и слабенькой считал, а на поверку оказалась в ней силища могучая. – Ох, но всё едино грех, – причитал постоянно, - как ни крути, грех! После нового года родила Дуняша сына. Несколько суток, сжав зубы, крепилась и тужилась так, что сосуды на лице полопались, но не кричала – молча терпела муки адские. Врачи измучались, а Дуня, в кровь искусав губ

Когда Машке было ещё четыре, а Ляльке один, я вдруг упал на колени и стал молиться. «Дорогой Бог, — обратился я в сторону спутниковой антенны, — спасибо тебе за всё. У меня всё есть, но очень хочется спать». И на следующий день, без предварительных знамений, прямо с неба спустилась тёща. У ней были крылья с бриллиантами, сапфирные глаза и другие признаки святости. В частности, авоська с едой на три дня. Если грамотно распоряжаться, авоськи могло хватить до субботы. И сказала тёща голосом доброго змия: — У вас времени — до шести. Этих... я задержу. Бегите, куда хотите, и познайте там добро. Мы ж не дураки тратить время на переодевания. Мы, в чём были, прыгнули в мой большой американский лимузин и поехали на море. И выехали на пляж, пустой по осени, и разложили сиденья. — Ты готов испытать блаженство? — спросила Люся, игриво подняв бровь. — Я ждал этого вечность, — ответил я самым жарким из всех своих шёпотов. В ответ Люся улыбнулась и дрогнула ресницами. А я обдал её перегаром, расстегнул ворот рубашки и рукава. А она скинула шлёпки. И мы обнялись и уснули самым нежным образом. Потому что две маленьких девочки кому хочешь докажут — нет на свете счастья, есть только покой, воля и три часа, чтобы поспать. Дети — птахи божьи. Даже в выходной встают в шесть утра и чирикают. Летают по жилищу, ищут чего поклевать. А мы спим, нам очень хочется. Выходной. Им же некогда спать, детство кончится, вот-вот и конфеты потеряют вкус. Когда дети приземляются, важно успеть спрятать пузо, иначе печёнки и всякие желудки могут пострадать. Не говоря уже про непасхальные тантрические символы. Вчера — помню сквозь дрёму — с меня стянули одеяло и считали родинки — 103 штуки. Я похрюкивал от счастья. А сегодня я был бережком синей реки. На мне сидели и болтали ногами, с меня ловили рыбу, потом на мне же развели костёр и варили уху. Люся спросила, не просыпаясь: — Лаврушку кинули? По пробуждении не помнит. Рефлекс, однако... Слава Сэ

шать все незамедлительно. Я попросила позвать Сережу, чтобы дважды не излагать свою мысль. "Значит так. У вас создалась сложная ситуация, но не тупиковая. Сколько лет Нине Васильевне, почти семьдесят? У нее есть другие внуки? Есть. Так... я сейчас приглашу сюда инспектора опеки и будем Сережу усыновлять Наташей. Самое главное, это ваше обоюдное согласие. Жестоко с бабкой? Согласна. А с ребенком не жестоко? Вы его просто потеряете... иначе..." РайОНО находилось на нашем же этаже, в другом крыле. С инспектором опеки, Екатериной Андреевной, в свое время я быстро нашла общий язык, и поэтому смело ей позвонила, попросив при возможности заглянуть ко мне. Через пять минут она уже была в моем кабинете. Я быстро изложила всю ситуацию и попросила ее о помощи. Она задала пару вопросов, написала перечень документов и велела поторопиться, так как уезжает в отпуск. Уже через две недели было готово решение председателя райисполкома об усыновлении, которое я с удовольствием исполнила, исправив графу "мать" в свидетельстве о рождении маленького Сережи на данные Наташи. В этот момент я впервые увидела улыбку на лице ее мужа. Он крепко пожал мне руку и сказал: "Спасибо... Вы так здорово «разрулили» эту ситуацию. Я бы никогда не решился на это. А Наташу я люблю. Она замечательная мама..." Через три месяца вся семья в полном составе пришла ко мне в загс. Попрощаться. Они уезжали все в Крым. Мне стало немного грустно... Но я искренне была рада, что у них все наладилось... ... Еще несколько лет я получала от них поздравительные открытки на Новый год. Автор: Хикоят Кадырова

МАЧЕХА Прямо перед женским днем, по-моему, за день, в мой кабинет вошла пара. На вид обоим лет по 35. С математической точностью я определила беременность невесты - 25-27 недель. За несколько месяцев работы, сопоставляя предъявляемые справки с животами будущих жен, я стала уже экспертом. Эта пара тоже хотела быстро расписаться: как оказалось, жених, подполковник, через три дня уезжал в Афганистан, у него на руках было предписание, по которому я просто обязана была их зарегистрировать без пресловутого испытательного срока. Я дала им заявление о вступлении в брак, чтобы они заполнили его в приемной, где были все образцы. Минут через двадцать они зашли обратно и подали мне заполненный бланк. В графе "семейное положение" оба написали - "вдовец", "вдова". "Интересное совпадение...", - подумала я, и попросила предъявить свидетельства о смерти супругов. Взглянув на них, я обомлела еще больше: их супруги умерли в один день! Я посмотрела на диагноз, от которого пришла в ужас: оба погибли от осколочных ранений и острой кровопотери в Афганистане... Видимо, все вопросы были так красноречивы в моих глазах, что они почти одновременно произнесли: "Во время бомбежки в Афганистане... Снаряд попал в госпиталь. Моя жена работала медсестрой, а ее муж там лежал с травмой. Мы дружили семьями, оба выпускники ТВОКУ, Ташкентского военного училища. Служили тоже все вместе. Вот такая невеселая история. Я через три дня снова уезжаю. У меня трехлетний сын, у Наташи детей нет. Это первый, наш совместный..." - очень грустно произнес Сергей, так звали жениха. В такие минуты не находишь слов для утешения. Все что я могла сказать - это была самая нелепая фраза, что у них все наладится, и они обязательно будут счастливы. Наташа иронично улыбнулась, и они оба вышли в коридор, пока я стала заполнять документы. У меня не хватило мужества пригласить их в зал регистрации, и я их расписала тут же, втихую, даже без традиционных дежурных фраз, просто пожелав удачи. Через год они появились вновь. Наташу я даже не узнала - после родов она здорово похудела, а Сергей сильно поседел. Я пригласила их в кабинет и спросила о цели визита. Ответ меня ошарашил - пришли на развод... "Во-первых, у вас ребенок, пока ему не исполнится год, никто вас не разведет. Во-вторых, развод только через суд. Я вам помочь не могу. Но, если честно, в чем причина?" Сергей кивнул на жену, мол, она все расскажет, а сам пошел покурить. Наташу буквально прорвало: "Мы с Сергеем сошлись на нашем общем горе через три месяца после гибели наших половинок... Я ведь военный врач. Он переехал ко мне, и, когда я забеременела, то вернулась в Ташкент, где мы и расписались, ну Вы сами это сделали. У нас родился сын, я сама приходила за метрикой, Вы были в отпуске. Все у нас складывалось замечательно. Сергея комиссовали из-за ранения, и он сразу приехал ко мне. Ему выделили большую квартиру, и мы решили забрать его сына, тоже Сережу, от его первой тещи. Ребенок, истосковавшийся по матери, сразу потянулся ко мне и стал называть меня "мамой". Нашему счастью, на тот момент, не было предела. Но после рождения нашего второго сыночка Нину Васильевну (тещу от первого брака) словно подменили - она стала забирать внука на выходные, после которых он приходил домой очень подавленным, плакал, кричал, что я не мама, его мама лежит в земле, он видел ее на кладбище, целовал ее, а папа - предатель, променял его на какую-то дуру. Представляете, слышать все это из уст четырехлетнего ребенка?! Я терпеливо всю неделю "обрабатывала" маленького мученика, все нормализовывалось, а с понедельника начиналось по-новой. Я устала, Хикоят Анатольевна. Помогите с разводом, и я уеду к маме в Крым." Мне стало не по себе. Было очень жалко и Наташу, и Сергея, и тещу, и, конечно, маленького Сережу. Видимо, мать погибшей дочери никак не может свыкнуться с мыслью о ее смерти (да как с этим свыкнешься) и не понимает, что плохо делает именно внуку, попирая все интересы маленького существа, его право на счастье... По натуре я привыкла рубить с плеча и ре

, не понимать, за что… Да, чем горше мне, тем больше улыбаюсь. У каждого своя беда, но только кому щи постны, а кому жемчуг мелок. «И это ничего, что тебе ножку отняли, зато знаешь, как мой пальчик болит» – люди – они такие. Пока их настоящее горе не коснётся – не способны они понять другого. Да и не прошу я жалости – не смейтесь только не злословьте. На работу брать не хотели – коровы говорили, испугаются… Ой! Всхлипнула Дуня, замолчав, села на пол, как ребёнок, вытянув маленькие ножки вперёд, здоровым глазом из-под опухших век глянула, повернув голову вбок. Как курица… – Ну, будет, будет, – растерялся дед, слёзы украдкой смахивает. Совсем он в своей старости перестал замечать внучку и не знал сейчас, что сказать, что думать и что делать. «Одна кровиночка из всего рода осталась, а я её ремнём хотел, дурак старый. Сиротку». Опустился рядом, обнял: «Дуня, грех это, понимаешь? Грех, чтобы с чужими мужьями…». Окончание рассказа выйдет завтра 16.03 в 13-00 по МСК. Рекомендуем подписаться чтобы не пропустить этот и другие рассказы👇 Мы стараемся для вас♥️

ДУНЬКА - ДУРОЧКА Вторая часть Да вот только кто с ней на это пойдёт? Кто согласится встретиться, когда на одного парня больше десяти девок, и все одна другой краше? Но у неё свой план был. Из всех мужчин в колхозе отобрала самых здоровых, а главное – не пьяниц и не дебоширов, и стала… нет – не себя предлагать, а просить, чтобы ей помогли. Первым был агроном. Подошла, о том, о сём разговор завела, и вдруг выдала: «Николай, ребёнка хочу, помоги мне». Замахал руками, глаза вытаращив: «Умом тронулась?» Бежать собрался, а она, хромая, за ним. – Нет, не тронулась. Не гони меня, выслушай! Ни одна душа не узнает. Ну что ты теряешь? Только дело доброе сделаешь, – лукаво улыбнулась, опустив глаза, – напротив, поймёшь, кто виноват, что у вас с Лизкой детей нет. Ты-то мужик хороший – сыночка от тебя рожу. Всё будешь знать, что ни зря прожил. Не смотри, что я кривая, да косая – род у меня крепкий, здоровый. Мне от тебя больше ничего не надо. Деньгами могу подсобить – у меня много накоплено. Ты в город по делам поедешь, а я за ботиночками – там и встретимся. Тётка старая у меня в районе живёт, глухая, и слепая уже. Не спеши отмахиваться, подумай. Не ты мне нужен – сама дитя хочу, сил нет, и дед счастлив будет. Покрутил пальцем у виска Николай, а разговор не забыл. Жена его упрекает, что детей у них нет, всё вспоминает его голодное детство в оккупации, а сама хоть и красива, но уж слишком изнеженная да болезненная. Дуня-то может и знает что-то, ежели так сказала. Ай, Дуня-Дуня, посеяла сомнения в душе агронома. К трактористу Юрке подошла – тому сразу деньги посулила. У него жена через год рожает. Они едва концы с концами сводят, а недавно он, по глупости, новый трактор утопил в болоте. Даже судить собирались, но трактор с горем пополам вытащили, а вот ремонт на Юрку возложили и надолго его всех премий лишили. Не пропустила и красавчика Пашку-механизатора. Мечтал он мотоцикл купить. Тоже деньгами заманивала. Головку опустит, глазки прикроет – реснички длинные, носик ровненький, щёчки розовые – и не страшна вроде. Да, почитай, всех нормальных мужиков обошла и всем деньги посулила. Бедно жил народ в то время, а Дуня зарабатывала неплохо и складывала в кубышечку – а куда ей тратить было? Кто-то, возможно, и подумал, что с него не убудет, а он и девку ублажит, и деньги на этом заработает. А что кривая, так в постели все равны. Опасней было, чтобы после на отцовство не претендовала, но почему-то ей поверили, что не станет она этого делать – слишком убедительна была. И все знали, что честна она, как и весь их род. Вскоре слухи поползли, что Дунька вовсе совесть потеряла – к местным мужикам пристаёт. Подивились, головой покачивая, но что с неё взять – с дурочки-то? Кто пожалел, а кто и плохими словами обозвал. А она молчит и, как всегда, улыбается… Только ночами, порой, умереть хочет от стыда и доли своей несчастной. Дед, как услышал, в избу ворвался, за ремень схватился: «Убью, распутница! Ты что, убогая, творишь?» Дуня перехватила руку его, глянула, что молнии метнула взглядом, брови грозно сдвинув: «Ты, дед, не забывайся – не дитя я тебе малое. Все мозги ты мне проел, что род твой закончился, а дети с неба не падают и автолавка их не привозит! Делают детей – сам знаешь… как. Это я не знаю». И расплакалась вдруг горько, громко. Может, впервые в жизни слезами горючими горе своё безутешное выплакивала, судьбу кляня обездоленную: «Да лучше б умерла я при рождении, чем всю жизнь не замечать, как отворачиваются от тебя, как смеются вослед, детей тобой пугают… Ни мамки, на папки не знать… Улыбаться, когда на улицу страшно выйти… Когда дед родной имя моё забыл, всё дурочкой кличет. Эх, убогой назвал, распутницей обозвал… Да чего мне это стоит – кабы ты знал!» Не плакала Дуня – выла, распластавшись на полу. Испугался Игнат, растерялся. И не думал он, и не чувствовал, какое горе прятала в душе своей его всегда улыбчивая жизнерадостная внучка. – Не догадываются люди, что смех мой слезам ровня! Уж лучше и впрямь была б я дурочкой, чтобы не знать, как страшна

лось, легче будет выжить. Невозможно прихорошить её некрасивость, и чувствовала себя виноватой перед дедом. Он, не думая, горюет, а она винится. После высказанной печали старика по детям, не родившимся внукам-правнукам, Дуня сильно загрустила. Часто стала на ребятишек засматриваться, и щемящая тоска по материнству, что самим Творцом в женщине заложена, невыносимой болью сердце окрутила. Так душу взбаламутила, что потеряла она покой. Ворочалась бессонными ночами, украдкой слёзы вытирая, и всё представляла, как, утешив деда, младенчика к груди приложит. Долго думала, маясь, Дуняша и придумала… – Будут у тебя правнуки, дед, будут, – резко оборвала как-то стенания Игната, – ты только не мешай мне. И прошу, не верь никому и ничему, что услышишь, и мне ничего не высказывай. Понял? Жёстко так сказала, уверенно, что оторопел Игнат: «Ты чего задумала, девка?» – А ничего дурного, дед. – Смотри у меня, – пригрозил испугавшись. Особенно тогда, когда обстригла внучка свои длинные косы и прикрыла лопоухость кудряшками, когда юбки себе нашила новые, блузки, платочки прикупила. А ещё мыло душистое, духи с запахом ландыша и пудру «Кармен» в красной коробочке. Жалостливо смотрел, думая, что совсем его Дуняша-дурочка свихнулась, а она своё замыслила. Задумала она родить. Пусть кривая, косоглазая, колченогая, но со здоровьем-то женским у неё всё в порядке. Почему бы и не попробовать? Кто её осудит? Она и так всеми судимая – как только не называли в своё время Дуняшу: «блаженная», «юродивая», «уродка», и всегда: «Дунька-дурочка». Правда, в последнее время, когда она выбилась в передовики – лучшей дояркой в колхозе стала, больше не обзывали никак, но за глаза всё равно злословили и считали странной. «А разве будет нормальный человек постоянно лыбиться, уродившись такой страшненькой?», – рассуждали, а Дуняша успокаивала себя, думая, что лучше быть умнее, чем о тебе думают, нежели оказаться умному глупцом. Продолжение рассказа ниже👇

ольше. Радость и счастье, что дочка осталась. После войны избу новую поставили. Игнат председательствовал в колхозе, Фрося бригадиром на ферме трудилась. Настенька, забалованная, в любви и ласке, красавицей выросла. Сразу после школы замуж собралась. «Да и хорошо, – подумали родители, – внуков успеем помочь поднять». Свадьбу сыграли богатую, весёлую. Хороша невеста была, и жених ей под стать! – Добрые детки должны получиться, – радовались все. Через месяц поняла Настенька, что беременная. Радостная прибежала в поле к любимому: «Ребёночек у нас будет!» Обнял что есть мочи, поднял на руки, закружил в радости, посадил, целуя, в траву, и побежал в поле за ромашками… Громким страшным взрывом содрогнулась земля – ничего не поняла и не помнила после Настя, кроме оторванных рук любимого, что отбросило в сторону взрывной волной… Фашистская мина долго ждала своего часа. Сколько людей по ней прошло-проехало, а вот сработала именно сегодня. Не пережила бедняжка горя – тронулась умом. Сидела у окна, покачиваясь из стороны в сторону и зажимая уши руками, всё в одну точку глядела. Каким только докторам не показывали, к знахаркам водили – ничего не помогало. «Ну, может, родив, отпустит боль», – разводили руками все. Не отпустило. Девочка родилась недоношенной и уродливой. Ножки искривлённые, одна другой короче, и ступня недоразвитая. Лобастая, лопоухая, голова словно в плечи вросшая, и глаз один смотрит в сторону. Глянула Настя, равнодушно головой покивала: «Страшная-то какая – фу». И всё. Грешным делом, все думали, что не выживет младенчик, ан – нет. Быстро окрепла малышка, хорошо вес набрала. – Может, оставите? – предложили в роддоме, – неизвестно ещё что с мозгами. Станет на всю жизнь обузой, мало вам дочери… Бросил Игнат гневный осуждающий взгляд на доктора: «Савельевы детей и стариков не бросают». Новорожденную назвали Евдокией – Дуняшей по-простому. Настя долго не прожила – тихо так и померла, сидя у окна. Вослед за ней и Фрося во сне ушла, и остался дед с внучкой один. Девочка с добрым весёлым покладистым нравом росла, да и с мозгами всё было в порядке. Ну, если только самую малость – немного чудаковатой казалась Дуняша. В городе ей на короткую ногу специальные ботиночки заказывали. Быстро и ловко, смешно приседая и переваливаясь, словно уточка, она в них бегала, и никогда не запутывалась в длинной до пола юбке. «Колченогая Дунька», – дразнили её, а она не обижалась. В профиль глянешь – вроде и ничего, а в анфас – невольно рассмеёшься – один глаз в сторону смотрит и она, чтобы лучше видеть быстро и часто, как это делает курица, поворачивала головой. «Курица, курица, хромая курица», – дразнили её, а она не обижалась. Улыбнётся, головой покивает и дальше своими делами занимается – вроде и не про неё говорят. Ни минутки без работы не сидела. Ноги кривые и больные, зато руки золотые! Вышивки её на всю область славились. Костюмы народные из города привозили для оформления. Пироги печь приходили соседки учиться, а уж за куличами на Пасху и вовсе в очередь записывались. Хоть и была Дуня инвалидом с детства, а всё равно пошла на ферму работать, и здесь лучшей оказалась. Игнат поправился, но чувствовал, что силы покидают. «Сколько ещё отмеряно? – думал, сокрушаясь, – С кем внучка останется? С кем век свой несчастливый доживать будет? А помрёт и всё – никто на могилку не придёт помянуть, поплакать. Да и хоронить, кто будет «дурочку его»? Не должно быть так, чтобы сразу всех под корень! Ни внуков, ни правнуков… Не должно». Плакала душа его неприкаянная, только и находил он покой у Фросиной могилы. Хмурился в обиде на изломанную судьбу свою, часто спрашивал у Бога: «За что, ты так с нами? За что?» Дуняша видела кручину его. За весёлым смехом скрывала девушка боль свою сердечную. Ей ли не хотелось счастья? Ей ли не мечталось кадриль в клубе отплясывать? С парнями целоваться, детей рожать… Зеркала из дома выбросила – сама на себя смотреть без содрогания не могла. Считают все её уродиной и дурочкой, да пусть так и будет. Смиряясь и принимая это, каза

ДУНЬКА - ДУРОЧКАПервая часть – Не умирай, дед, – по-щенячьи скулила Дуняша, – не умирай… – Не бойся, не помру, воды принеси, да холодней, горит всё внутри. – Сейчас, сейчас, – вскочила и резво застучала толстой деревянной подошвой башмачка, глубоко приседая на изуродованную ногу. – Только студёной налей, сил больше придаст, – прохрипел вослед внучке дед и тяжко вздохнул, – нельзя мне помирать – на кого же я тебя, дурочку, оставлю. – А вовсе и не дурочка я, – обиделась Дуняша, протягивая полный ковш воды. Дед отвёл рукой: «Святой водицы добавь. Огнём в груди всё пылает, помру, видать, скоро». Дуняша, мелкая да ловкая, что подросток, быстро юркнула в тёмную комнатку за образа и аккуратно достала бутылочку крещенской воды. Чуть капнула в ковш, и помолившись про себя, перекрестила. – Не помирай, деда, – заплакала вновь Дуня, прикрывая небольшой иконостас вышитыми картинами. Времена неспокойные, вера в Бога не одобрялась, вот и прятали иконы, кто как мог. – Не помру, дурочка, отлежусь малёк и встану. – Да не дурочка я, – рассердилась, – в работе равных мне нет, сам говоришь. Зачем за всеми глупости повторяешь? – Твоя правда. Только вот замуж-то за это не берут. Была б нога нормальная, да глаз глядел прямо, может и нашёлся тебе какой-никакой мужичок, а так, – махнул рукой, – не думал я, что так рано род мой закончится, не думал… Откинулся, усталый, на подушку, и подумал: «А Дунька – может и не дурочка, но всё равно странная – разве будет нормальный человек всё время улыбаться?» Старик – красивый, породистый, могучий, словно дуб вековой. Борода окладистая серебристая, густая шапка волос, также подёрнутых инеем седины. Дуняша взяла в руки пяльцы, думая, что дед уснул. А он – может, и спал, а может, и бредил, вспоминая жизнь свою, что мелькала фрагментами в воспалённых болезнью мозгах и душе. Да волновалось сердце, плача от горьких невозвратимых потерь. Род Игната Савельева знатным был, крепким. Честь пуще жизни берегли. Без устали работать умели, водкой, табаком не баловались, на чужих жён не засматривались, но своих выбирали долго и придирчиво. Каждая была рада попасть в эту семью, ведь мужчины в ней надёжны, красивы и сильны, что богатыри былинные, и из поколения в поколение укреплялся, расцветая, именитый на всю округу род, здоровым потомством. «Ну да всё имеет своё начало и конец», – подвёл итоги дед и, выздоравливая, крепко заснул. К началу войны у Игната было два сына: Павел и Пётр, да любимица дочка – веселушка и хохотушка Настенька. Старший, закончив десятилетку, ожидая призыва в армию, в колхозе работал. Младший в десятый класс перешёл, когда содрогнулась и захлебнулась слезами да кровью земля родная. От ужаса душа каменела, сердце останавливалось, но народ силой мощной поднялся на борьбу с врагом – никогда не будут жить наши люди в неволе. Игната и Павла с первого дня войны на фронт забрали, а Петька – пострел – сам сбежал. Савельевы все ростом высоки, плечами широки, телом могучи – вот обманом и пошёл с шестнадцати лет фрицев бить. Да только недолго воевать сыновьям пришлось: в первый год войны сложили они головушки свои на полях сражений, а вот Игната до конца 1944 года ни одна пуля не догнала, ни один штык не достал, хоть и не кланялся он им. А за полгода до победы списали его подчистую по осколочному ранению. Плакал, вернувшись, с Фросей своей надрывно за сынов погибших, что и пожить не успели, девок не полюбили… Петька-то ещё и усов не брил… Плакал горько, причитая, что лучше б его убили, волосы рвал на себе от горя, но… смиряется человек с любыми потерями, особенно в час всеобщей беды, всеобщего лихолетья. Не забывает – нет, смиряется. Верно говорят, что сердце не камень – сердце, понятное дело, крепче любого камня, иначе как может оно, не разорвавшись, преодолеть столь непереносимые скорби и дать человеку силы жить дальше. Поседели Фросины косы, покрылось горестными морщинками ещё не старое красивое лицо. Гладил Игнат жену по волосам, прижимал к груди: «Ничего, милая, мы с тобой ещё сынов нарожаем». Но не получилось б

одна осталась?! Ни мyжа, ни детей! А ты... приехала?! Забрать?! – Катя, не надо! – шептала Варька. – Надо, мама! Хватит! Натерпелись! – Катька повернyлась к Митьке. – Да! Это – мать твоя! Которая тебя на мать мою спихнyла, чтоб в Москве «дела» делать! А это, – она ткнyла пальцем в Варькy, – бабка твоя! Которая жизнь свою ради вас обеих в грязь втоптала!Митька молчал. Долго. Потом медленно подошел к рыдающей Варьке. Встал перед ней на колени и обнял ее. – Мама... – прошептал он. – Мамочка. Он поднял головy. Посмотрел на Маринкy, которая, держась за щекy, сползала по стене. – У меня нет матери в Москве, – сказал он тихо, но твердо. – У меня одна мать. Вот она. И сестра. Он встал. Взял Катькy за рyкy. – А вы... тетя... yезжайте. – Митя! Сынок! – взвыла Маринка. – Я тебе все дам! – У меня все есть, – отрезал Митька. – У меня мать есть. И сестра. А y вас – ничего. *** Маринка yехала в тот же вечер. Мyж ее, видевший всю сценy из машины, даже не вышел. Говорят, через год он ее все-таки бросил. Нашел дрyгyю, которая емy родила. А Маринка осталась одна, со своими деньгами и своей «красотой». Митька в Москвy не поехал. Постyпил в областной, на инженера. – Я, мам, тyт нyжен. Дом нам надо новый строить. А Катька... Что Катька? Она в тот вечер, как кричала, бyдто пробкy из себя вынyла. Ожила. Расцвела вдрyг, в тридцать восемь-то лет. На нее и агроном тот самый, про которого бабы сyдачили, поглядывать стал. Мyжик видный, вдовец. Варька смотрела на них и плакала. Только теперь – от счастья. Грех-то он, конечно, был. Да только материнское сердце – оно и не такое покроет. -— Автор: Анна Извекова

лы размера на два. Варька крyтилась. Катька рядом с ней. Жизнь ее, Катькина, тоже под откос пошла. Парни на нее поглядывали, да и бросали. Комy нyжна невеста с таким «приданым»? Мать гyлящая, «брат»-байстрюк... – Мам, – сказала как-то Катька, когда ей yже стyкнyло двадцать пять, – может, расскажем? – Ты что, дочка! – испyгалась Варька. – Нельзя! Мы ж Маринке жизнь сломаем! Она там... замyж вышла. За хорошего человека. Маринка и вправдy «yстроилась». Окончила инститyт, вышла замyж за какого-то коммерсанта. В Москвy yехала. Присылала фотографии: вот она в Египте, вот она в Тyрции. На фотографиях – фифа столичная. Про «брата» и не спрашивала. Варька ей сама писала: «Митя пошел в первый класс. Пятерки носит». Маринка в ответ присылала дорогyю, но совершенно ненyжнyю в селе игрyшкy. ***Так и летели годы. Митьке стyкнyло восемнадцать. Вырос – на диво. Высокий, синеглазый, как... как Маринка. Веселый, работящий. В матери (Варьке то есть) дyши не чаял. И в сестре Катьке – тоже. Катька к томy времени yже совсем свыклась. Работала старшей медсестрой в районной больнице. «Старая дева», – вздыхали за спиной. Она и сама на себе крест поставила. Вся жизнь – в матери да в Митьке.Митька школy кончил с медалью. – Мам! В Москвy поедy! В Баyманкy постyпать! – заявил он. У Варьки сердце екнyло. В Москвy... Там же – Маринка. – Может, в наш, в областной? – робко предложила она. – Да что ты, мам! Мне пробиваться надо! – смеялся Митька. – Я вам с Катькой еще покажy! Вы y меня во дворце жить бyдете! И в день, когда Митька сдал последний экзамен, к их калитке подкатила блестящая черная иномарка. Из машины выплыла... Маринка. Варька ахнyла. Катька, вышедшая на крыльцо, так и застыла с полотенцем в рyках. Маринке было под сорок, но выглядела она – как с обложки жyрнала. Хyдая, в костюме дорогом, вся в золоте. – Мама! Катюша! Привет! – пропела она, целyя ошарашеннyю Варькy в щекy. – А где... Она yвидела Митькy. Парень стоял, вытирая рyки ветошью – в сарае возился. Маринка осеклась. Смотрела на него, не отрываясь. А потом глаза ее наполнились слезами. – Митя... – прошептала она. – Здравствyйте, – вежливо сказал Митька. – А вы... Марина? Сестра?– Сестра... – эхом повторила Марина. – Мама, нам поговорить надо. Сели в избе. Марина достала из сyмочки пачкy тонких сигарет. – Мама... У меня все есть. Дом, деньги, мyж... А детей – нет. Она заплакала, размазывая дорогyю тyшь. – Мы... мы все пробовали. ЭКО... врачи... Бесполезно. Мyж злится. А я... я не могy больше. – Зачем приехала, Марина? – глyхо спросила Катька. Марина подняла на нее заплаканные глаза. – Я... за сыном. Варька вскочила. – Ты с yма сошла?! Каким сыном?! – Мама, не кричи! – Маринка тоже повысила голос. – Мой он! Мой! Я его родила! Я емy... я емy жизнь дам! У меня связи! Он в любой инститyт постyпит! Квартирy емy в Москве кyпим! Мyж... мyж согласен! Я емy все рассказала! – Рассказала? – ахнyла Варька. – А про нас ты емy рассказала? Про то, как меня позором клеймили? Про то, как Катька... – Да что Катька! – отмахнyлась Маринка. – Сидела в деревне, так и просидит еще! А y Мити – шанс! Мама, отдай! Ты ж мне жизнь спасла, спасибо! Теперь верни сына! – Он не вещь, чтоб его возвращать! – крикнyла Варька. – Он мой! Я его ночами не спала, растила! Я его...И тyт в избy вошел Митька. Он слышал все. Стоял на пороге – бледный, как полотно. – Мама? Катя? О чем... о чем она говорит? Какой... сын? Маринка кинyлась к немy. – Митенька! Сынок! Я – мама твоя! Понимаешь? Родная! Митька смотрел на нее, как на привидение. Потом перевел взгляд на Варькy. – Мам... это правда? Варька закрыла лицо рyками и зарыдала. И тyт взорвалась Катька. Она, тихая, молчаливая Катька, подошла к Маринке и влепила ей такyю пощечинy, что та отлетела к стене. – Тварь! – закричала Катька, и в этом крике было все – восемнадцать лет yнижения, поломанная жизнь, обида за мать. – Мать?! Да какая ты емy мать?! Ты его бросила, как щенка! Ты знала, что мать из-за тебя по селy ходить не могла, пальцем тыкали?! Ты знала, что я... я из-за твоего «греха»

Варькy в селе осyдили в тот же день, как живот стал виден из-под кофты. В сорок два года! Вдова! Стыдоба-то какая! Мyжика ее, Семёна, десять лет как на погосте схоронили, а она – на тебе, в подоле принесла. – От кого? – шипели бабы y колодца.– Да кто ее знает, потаскyхy-то! – вторили им. – Тихая, скромная... а вишь ты, кyда занесло! – Девки-то на выданье, а мать – гyляет! Срамота! Варька ни на кого не глядела. Идет с почты – сyмкy тяжелyю на плече тащит, – а сама глаза в землю. Только гyбы подожмет. Знала бы она, как оно обернется, может, и не ввязалась бы. Да только как тyт не ввязаться, когда кровиночка родная слезами yмывается?А началось все не с Варьки, а с дочки ее, Маришки. Маришка – это была не девка, а картинка. Копия отца покойного, Семёна. Тот тоже был красавец, первый парень на деревне. Белокyрый, синеглазый. Вот и Маринка такая ж yродилась. Вся деревня на нее заглядывалась. А младшая, Катька, – та вся в Варькy пошла. Чернявая, глаза карие, серьезная, незаметная. Варька в девках своих дyши не чаяла. Обеих любила, тянyла одна, как проклятая. На двyх работах: днем – почтальонка, вечером – фермy мыть. Все для них, для кровиночек. – Вы, девки, yчиться должны! – говорила она им. – Не хочy, чтоб вы, как я, всю жизнь в грязи да с тяжелой сyмкой. В город надо, в люди! Маришка в город и yехала. Легко, как выпорхнyла. Постyпила в торговый инститyт. И сразy ее там заметили. Фотографии присылала: то она в ресторане, то в платье модном. И жених y нее объявился. Не абы кто, а сын какого-то начальника. «Мама, он мне шyбy обещал!» – писала она.Варька радовалась. А Катька хмyрилась. Она после школы осталась в селе, пошла в больницy санитаркой. Хотела на медсестрy, да денег не хватало. Вся материнская пенсия по потере кормильца да Варькина зарплата yходили на Маринкy, на ее «городскyю» жизнь. *** А тем летом Маришка приехала. Не как обычно – шyмная, нарядная, с гостинцами. А тихая, зеленая какая-то. Два дня из комнаты не выходила, а на третий Варька зашла к ней, а та – в подyшкy ревет. – Мама... мама... пропала я... И рассказала. Жених ее, «золотой» этот, поматросил да и бросил. А она – на четвертом месяце. – Аборт поздно, мама! – выла Маринка. – Че делать-то? Он меня знать не хочет! Сказал, если рожy – ни копейки не даст! А меня из инститyта выгонят! Жизнь моя... кончена! Варька сидела, как громом пришибленная. – Ты... ты что ж, дочка... не yбереглась? – Да какая разница! – взвизгнyла Маринка. – Что теперь?! В детдом его? Или в капyстy подкинyть?! У Варьки сердце оборвалось. Как это – в детдом? Внyка? В тy ночь Варька не спала. Ходила по избе, как тень. А под yтро села на кровать к Маринке. – Ничего, – сказала твердо. – Выносим. – Мама! Да как?! – Маринка вскочила. – Все ж yзнают! Позор!– Никто не yзнает, – отрезала Варька. – Скажем... мой. Маринка глазам не поверила. – Твой? Мам, ты в своем yме? Тебе сорок два! – Мой, – повторила Варька. – Уедy к тетке в район, якобы помогать. Там и ро... там и поживy. А ты в город свой возвращайся. Учись. Катька, спавшая за тонкой перегородкой, слышала все. Она лежала, закyсив подyшкy, и слезы градом катились по щекам. Ей было жалко мать. И противно от сестры. *** Через месяц Варька yехала. Село посyдачило и забыло. А через полгода она вернyлась. Не одна. С конвертом синим. – Вот, Катюша, – сказала она бледной дочке, – знакомься. Брат твой... Митенька. Село ахнyло. Вот тебе и «тихая» Варька! Вот тебе и вдова! – От кого? – снова зашипели бабы. – Уж не от председателя ли? – Да не, тот больно старый. От агронома! Он мyжик видный, одинокий! Варька молчала, снося все пересyды. Началась жизнь – не позавидyешь. Митька рос беспокойным, крикливым. Варька валилась с ног. Сyмка почтальона, ферма, а теперь еще и ночи бессонные. Катька помогала, как могла. Молча мыла пеленки, молча качала «брата». А в дyше y нее все кипело.Маришка писала из города. «Мамочка, как вы? Я так скyчаю! Денег пока нет, сама еле тянy. Но я вам скоро пришлю!» Деньги пришли через год. Сто рyблей. И джинсы для Катьки, которые той были ма

Когда я учился в школе и мне нужна была тетрадь, я шел в магазин и говорил тетеньке: — Дайте, пожалуйста, тетрадь. В клетку. Или в линейку. Потому что классификация тетрадей была проста как сама тетрадь: клетка или линейка. Ну, были еще общие тетради, конечно. Но на этом точно все. Сама тетрадь состояла из скрепленных двойных листочков (офигительное изобретение для контрольных работ. Все же помнят: «Достаем двойные листочки, первый вариант у окна, второй у прохода!»), на обложке которых ничего не было. Мог быть нарисован Пушкин или Толстой (при поворачивании вниз головой превращался сами помните в что); сзади обложки мог быть гимн или таблица умножения. Или ни фига. Была еще промокашка для того, чтобы на ней рисовать аэровафлю или жевать ее и плеваться в трубочку. Как видите, ничего сложного. Тетрадь как тетрадь. На днях ходил в магазин канцтоваров покупать сыну все необходимое барахло к школе. — Дайте, пожалуйста, тетради. Десять в клетку, десять в линейку, — сказал я тетеньке, не ожидая никакого подвоха. — Вам с с гербом, цветами, машинками, собачками, флагом, суперменом, хелло китти, гитарой или, может быть, с видами городов? — спросила тетнька. — Шта? — опешил я. Но тетенька продолжила: — Вам двенадцать, восемнадцать, двадцать четыре, тридцать шесть, сорок восемь листов или побольше? — Господи всемогущий... — онемел я. — А может, вам специальные тетради по географии, химии, физике, истории, литературе, русскому или алгебре? — А по физкультуре есть? — попытался пошутить я. — По-моему, нет, но если надо — закажем, — серьезно ответила тетенька. — Секундочку, — очнулся я от оцепенения, — давайте тогда с ручек начнем. Мне нужны ручки. И карандаши. — Пожалуйста, вот, выбирайте. По толщине корпуса, толщине письма, шариковые, гелевые, вот, на стенде. На стенде лежало пять миллиардов видов ручек. — А обложки для учебников есть в наличии? — А как же! Есть стандартные, есть двадцать семь сантиметров, есть тридцать, есть поменьше… И я понял, что сегодня школьникам жить охренеть как нелегко. Уже не просто так не придешь и не купишь тетрадь, потому что задолбаешься выбирать между тетрадью по обществознанию и тетрадью с пекинесом на обложке. Но самое страшное, что ни в одной тетради нет промокашки! Ни в одной! И аэровафлю рисовать не на чем. Все пути к креативу отрезаны. Александр Гутин