Публикации канала «Фаина Раневская»

Несмотря на все сложности совместной работы, нам удалось сохранить с Сергеем Юрьевичем Юрским теплые и дружественные отношения. Тонкий знаток человеческой души и превосходный психолог, он очень мило отозвался о моей личности: — Сложен человек. Всякий сложен. Много намешано в человеке. Потому и интересен. Сплетаются биографические нити с генетическими. Сплетаются дурные и добрые побуждения. Спутываются ясные намерения ума с простыми требованиями жизни. Сердечный импульс дает толчок в одну сторону, а физиологический императив — в другую. Нити общественного долга и личного интереса стремятся к слиянию в красивый узор, а он порой оборачивается уродливым узлом. Но если внутри у большинства из нас замысловатый клубок нитей, то Раневская была соткана из морских канатов. Великолепна и красива ее сложность. И от крупности все противоречия ее личности воспринимались как гармоническая цельность. Редки такие люди. Фаина Раневская

Если вдруг вы стали для кого-то плохим, значит, много хорошего было сделано для этого человека. Фаина Раневская

На улице в Одессе к Раневской обратилась прохожая: – Простите, мне кажется, я вас где-то видела… Вы в кино не снимались? – Нет, – отрезала Раневская, которой надоели уже эти бесконечные приставания. – Я всего лишь зубной врач. – Простите, – оживилась ее случайная собеседница. – Вы зубной врач? А как ваше имя? – Черт подери! – разозлилась Раневская, теперь уже обидевшись на то, что ее не узнали. – Да мое имя знает вся страна! Фаина Раневская

Знакомый Фаины Раневской посетовал, что никак не может найти повод для развода. — Полюбил другую, но с женой вроде неплохие отношения... Раневская посоветовала: — Любые прекрасные отношения можно испортить, начав выяснять их. Фаина Раневская

Из воспоминаний Глеба Скороходова Раневская любила выписывать афоризмы. – Вот читайте, говорит она. «Философ, приставший к какой-нибудь партии, в тот же день перестает быть философом». Гартман. «Писать стихи нужно тем же языком, на котором люди говорят между собой». Вордсворт. «Не многие умеют быть стариками». Ларошфуко. «Единственное средство избегнуть ипохондрии – это любить что-либо помимо себя». Гегель. «Смирись и ищи правды в самом себе». Достоевский. «Самой высшей точкой цивилизации будет полное одичание». Руссо. «Нет ужасных вещей для того, кто видит их каждый день». Он же. «Искусство при свете дня». М. Цветаева. «Скудосердие». Она же. «Для того чтобы обходиться без людей, нужно быть или Богом, или животным». Аристотель. – Ну как, – спросила Ф. Г., когда я не торопясь прочел все, что было на листочках. – Здорово, конечно, – ответил я, – но мне кажется, что, помимо всего прочего, здесь есть подтекст. Отбор этих высказываний характеризует и того, кто их отбирал. – А как же! – воскликнула Ф. Г. – Наконец-то до вас дошло! А я все думала, когда же он поймет, что я не талмудистка и начетница, а искатель! Ищу у умных людей то, что близко мне. Фаина Раневская

Театр – это ежедневный праздник. Именно поэтому он обязан быть вдохновенным и кропотливым трудом. Хотелось бы, чтобы внимание театралов было привлечено не только к творчеству актеров, режиссеров, художников, но и ко всем тем, кто радуется нашим победам, оставаясь в тени кулис. Театр существует для всех, а не для избранных, однако театр горячо заинтересован в требовательном и увлеченном зрителе. Такой зритель, как никто, способен оценить и смелое новаторство, и бережное отношение к лучшим традициям русской сцены. Фаина Раневская

Трудно писать о человеке дорогом и близком. А если еще этот человек знаменит — совсем невозможно: все уже сказано, нужное и ненужное. Все известно. Расписано, раскрашено по страницам журналов, по столбцам газет. Многое кажется пошлым, затасканным, недостойным этого человека. И все-таки попытаюсь. Конец 45-го или начало 46-го года. Театр наш только что вернулся в Ленинград из Москвы, где задержался после эвакуации. Мы еще не успели получить квартиры, временно живем в гостинице «Астория». Не помню, по какому поводу у нас собрались друзья. На столе скромное угощение — рис с соленым укропом, еще что-то в этом роде. Для праздничности зажжены свечи. Ждем Танечку Вечеслову. С несвойственным ей опозданием является взволнованная: «Извините, пожалуйста. Встретила в холле Анну Андреевну Ахматову, она пришла навестить Раневскую. Фаина Георгиевна приехала на съемки, остановилась тут же, в «Астории», этажом ниже. Пригласим их сюда, может быть, они не откажутся разделить нашу компанию». Срываюсь с места, бежим с Татьяной по ступенькам, по коридору, стучим в дверь. В небольшом номере, за столом, покрытым потертой бархатной скатертью, перед двумя стаканами с остывшим бледным чаем, — две великие старухи нашего века. Нет, тогда старухами они еще не были — две прекрасные, удивительные женщины. С Раневской мне выпало счастье сниматься в картине «Золушка». Ее требовательность к себе не имела границ — съежившись где-нибудь в углу, прячась от посторонних глаз, она часто сердито бормотала: «Не получается... Нет, не получается! Не могу схватить, не знаю, за что ухватиться...» Удивляло ее равнодушие к материальным благам. Сестра Фаины Георгиевны после сорокалетней разлуки, похоронив мужа, приехала к ней, знаменитой артистке, из Парижа в Москву. «А где же твой особняк? Где вилла?» — с недоумением спрашивала она. И никак не могла понять, что Раневской они были не нужны. Конечно, ей нравились красивые вещи, она знала в них толк. Получив квартиру на Котельнической набережной, приобрела элегантную мебель, но ничего лишнего. Никогда не занималась поисками вещей. Предлагали по случаю что-нибудь подходящее — покупала. Вот если бы у нее не было Собрания сочинений Пушкина, она отправилась бы за ним на край света, пешком, в любую погоду. Я никогда не слышала от нее разговоров о портнихе (хотя считаю, что это важное лицо в жизни женщины, особенно известной актрисы), но одета она всегда была изящно, неброско, без особых украшений. Очень любила хорошие духи. Последние годы Фаина Георгиевна жила в прекрасной светлой квартире в Южинском переулке. Мебель осталась та же, ничего не прибавилось, кроме комнатных растений. Стена в большой комнате покрылась фотографиями любимых, близких и в основном ушедших уже друзей. Одиночество угнетало ее. Конечно, оставались любящие, привязанные к ней люди. Внимательные, заботливые. Но жила-то она совсем одна. Только добрейший пес дворовой породы, подобранный ею на улице, составлял ее общество. Они обожали друг друга. Пес дежурил на площадке лестницы или в передней, как бы охраняя хозяйку. Он громко лаял, но никого не кусал, и все это знали. Так что, несмотря на свирепый его лай, из коридора исчезла шуба и кое-что другое. Счет вещам в этом доме не вели. Редко бывая в Москве, я, когда навещала Фаину Георгиевну, каждый раз замечала несколько странную «усушку» домашней утвари. Она очень любила делать подарки, дарила все, что под руку попадало. Удержать эту щедрую руку было трудно. Не только талант — все в ней было удивительно и непостижимо: мужество, жизненная сила, неистощимый юмор, беспощадное отношение к себе. Не любила жаловаться. Когда бывало совсем плохо, писала: «О себе говорить не хочется». Когда к солидному набору различных болезней прибавились и камни в желчном пузыре, подписывалась: «Твоя дама с каменьями». Таких, как она, никогда не было и больше не будет. Елена Юнгер Фаина Раневская

С этим международным шахматным турниром* была такая горячка, что я интереса ради выучилась играть в шахматы. Как кто ходит, я знала и раньше (брат показал еще в детстве), а вот что надо делать, представляла плохо. Теперь могу поддержать компанию в поезде. Интеллигентный человек должен уметь играть в шахматы, а не в шашки или домино. Из письма Эсфире Ицкович 6 июля, 1936 г. * Речь идет о Третьем Московском международном шахматном турнире, проходившем с 14 мая по 8 июня 1936 года в Москве. Фаина Раневская

– Не понимаю современную музыку, — жалуется Раневской пожилая подруга. — Музыканты со своими гитарами не столько играют, сколько трясутся. Раневская пожимает плечами: — У них гитары электрические, а заземление, видно, плохое... Фаина Раневская

Одно из первых воспоминаний детства Раневской — смерть Чехова: рыдающая над его портретом мама... «В этот день кончилось мое детство», — не раз повторяла Раневская. И добавляла: «Существует понятие "с молоком матери". У меня — "со слезами матери". Мне четко видится мать, обычно тихая, сдержанная, — она громко плачет. Я бегу к ней в комнату, она уронила голову на подушку, плачет, плачет, она в страшном горе. Я пугаюсь и тоже плачу. На коленях матери — газета: "Вчера в Баденвайлере скончался А.П. Чехов." Фаина Раневская

Ученые не правы, венец эволюции мира не человек, а человечность в нем. Фаина Раневская

Раневская ворчит по поводу одиночества: — Одна-одинешенька... Геннадий Бортников возражает: — Фаина Георгиевна, но у вас есть мы, ваши друзья... — Друзья! Не позовешь же тебя почесать спину, если приспичит. Приходится елозить по дверному косяку. Фаина Раневская

Господи, как же мама рыдала, когда я собирала вещи. А я – вместе с ней. Нам обеим было мучительно больно и страшно, но своего решения я изменить не могла. Ко всему прочему я и тогда была страшно самолюбива и упряма… меня никогда не волновало, что подумают люди. Разве волнует кошку, что о ней думают мыши? Нет, конечно! Стоит только задуматься о том, что скажут люди, как жизнь сразу же начинает катиться к чертям. Опасный это вопрос – лучше никогда его не задавать. Ни себе, ни окружающим. Фаина Раневская

Даже черная кошка побоялась и не стала дорогу переходить, решила, что с меня и без того хватит. Фаина Раневская

Два актера свистящим шепотом выясняют отношения во время собрания, один обвиняет другого за связь со своей женой. Тот пытается оправдаться: — Что ты?! Я никогда, ни за что! Раневская, не выдержав, театральным шепотом добавляет: — Брезгует... Фаина Раневская

Весьма упитанный чиновник с трудом поднялся на трибуну. Раневская не удержалась от комментария: — Откормили, однако, слугу народа... Фаина Раневская

Если мужчина нравится, покажите ему всё на что вы способны! Выдержит — значит это ваш мужчина! Фаина Раневская

Только мы способны откладывать на черный день в ожидании светлого будущего. Фаина Раневская

Раневская некоторое время внимательно изучает фотографию Пизанской башни. — Ну, и кто сказал, что она падает? Вера Марецкая фыркает: — Ты что, не видишь, что она стоит в наклон? — А может, она, наоборот, поднялась не до конца? Фаина Раневская