Публикации канала «Дамское чаепитие»

Эта старуха держала в ежовых рукавицах всех, включая дядю Мишу. Только она решалась его отчитывать. Впрочем, он огрызался на ее замечания. Но довольно до­бродушно. «Поучи, Матвевна, мужа своего кашлять!» — доктор хмурился и сердито хлопал дверью, но все зна­ли — это они так, в шутку. На самом деле старая нянька была его самым доверенным лицом. Видели бы вы, сколько благодарных людей при­ходило сказать нашему дяде Мише свое спасибо. И от каждого он при­нимал только слова благодарности и никогда не брал деньги или подарки. Вы сейчас спросите, при чем тут таинственная история? А вот при чем! Самым необычным в дяде Мише было то, что он умел снимать боль без медикаментов. Придет, по­говорит, послушает, потом положит свои огромные руки на то место, где пациент ощущал боль, и... отпус­кало буквально через минуту-две! Правда-правда! Так было и в этот раз. Петя — так звали несчастного парнишку, разбившегося на дороге, — в очередной раз пришел в себя и так жалобно застонал от невыносимой боли, что в палате все притихли. Я заковылял по коридору, чтобы позвать медсестру, но она при­бежала сама и, вмиг смекнув, позвони­ла дяде Мише. Тот пришел сразу. — Таак, — басил он уже на пороге палаты. — Что тут у нас? Кто это у нас тут стонет? Отставить! Мужик ты или кто? Петя лежал в поту — бледный как смерть. — Ну что, очень больно? — дядя Миша спрашивал так только, чтобы держать пациента в памяти. Он пре­красно видел, что парнишка вот-вот может отключиться. — Ну ничего-ничего. До свадьбы точно заживет. Дай-ка я посмотрю тебя. Дядя Миша начал осторожно осматривать парня, разматывая бин­ты, аккуратно проверяя спицы в сло­манных руках и ногах... — Ага, вижу. Тут больно. Сейчас посмотрим, что можно сделать... Я внимательно наблюдал за ним и видел, как хирург положил руки на изуродованное тело, подержал их пару минут и убрал. И я видел, как щеки парня порозовели. Дыхание стало ровным, а веки, дрогнув, открыли голубые-голубые глаза. Петя, едва шевеля губами, пробормотал: — Спасибо. Мне... легче. — Ну и хорошо! — подмигнул дядя Миша парню. — Если что, зови! Я тут рядом. Еще некоторое время дядя Миша перемещал свои лапищи по телу не­счастного. И Петя перестал стонать, взгляд его стал ясным, почти нормальным, он даже что-то говорил в ответ врачу — я не расслышал. А ког­да дядя Миша ушел, парень заснул. И так спокойно и тихо, словно выздо­равливал. Когда меня выписывали, Петя уже сидел и мог самостоятель­но хлебать суп. К нему приезжали родители, очень благодарили дядю Мишу, пытались даже подарить ему дорогой коньяк. Только он не взял, как обычно...

Доктор дядя Миша Угораздило меня несколько лет назад попасть на стол к хирур­гу. Слава богу, ничего страш­ного — обычный аппендицит. Правда, врачи распороли мне брюхо дедовским методом, а потому я дол­жен был отлежать в «веселом» хирур­гическом отделении после операции еще пару недель. На второй мой день в общей палате привезли к нам очень тяжелого парня. Бедолагу закрутило на скользкой дороге, и его маши­на на полном ходу столкнулась лоб в лоб с джипом. Водителя мощной иномарки спасли подушки безопас­ности, а вот нашего соседа по палате пришлось вырезать автогеном из покореженной «девятки». В больницу его привезли не то что без чувств — почти без сердцебиения. Часов пять, говорят, длилась операция, потом его неделю держали в реанимации, а затем — шитого-перешитого, за­гипсованного — переместили на со­седнюю со мной кровать. За кучей трубок и капельниц я даже не сразу увидел, что это очень молодой че­ловек. Ему временами становилось хуже, и тогда медсестра практически не отходила от него на протяжении ночи. Бедолага чуть слышно постаны­вал и иногда бредил. — Потерпи, дорогуша, — успокаи­вала его сестра. — Я укол сделала, сейчас обезболивающее действо­вать начнет. — Терплю, — шептал несчастный. — Ничего-ничего, — приговарива­ла медсестра. — Дядя Миша хирург от Бога! Он тебя живо на ноги поста­вит. И не таких вытаскивал. В про­шлом году привезли двоих... Этих... Как их? Байкеров... Точно! Байкеров. Грузовик их с трассы скинул — прямо с моста в реку. И ничего! Живы! Сво­ими ногами от нас ушли — веселые, радостные. А ведь дядя Миша их из маленьких кусочков буквально собирал. Как этот... Как он называется? Пазл... Точно! Пазл. Ты потерпи уж, утром он придет — боль как рукой снимет! Тебе повезло еще, что жив остался. Это главное. А руки-ноги срастутся, шрамы все заживут. Сей­час такие мази есть, не то что рань­ше. Раз намажешься, шрамов как и не было! Все хорошо будет, погоди, мы еще на твоей свадьбе спляшем... Так спляшем, что все закачаются. Спляшем? — Спляшем, — соглашался паре­нек. Медсестра была бабой доброй, и скоро парень перестал стонать — заснул. Про хирурга дядю Мишу я слышал и раньше. Он был лучшим хирургом у нас в городе, и пациентам казалось: займись он их проблемой — случит­ся чудо. Конечно, чудо случалось не всегда. Но все же дяде Мише уда­валось спасти тех, кого другие вра­чи считали безнадежными. Работал он — я сам это видел, пока в больни­це лежал, — сутками. Порой без сна совсем. Никогда не бросал без над­зора особенно тяжелых больных. На вид он был грубоват, говорил коротко, басом, сначала даже пугал своими манерами, но потом ты как-то проникался к нему абсолютным доверием... Дядей Мишей его про­звали уже давно, я не знаю, откуда именно это пошло. Но все в нашем городе звали его только так. Даже медперсонал называл его не по имени-отчеству — за глаза, конеч­но. Для больных же он всегда был просто дядей Мишей. Он, кстати, не возражал, когда пациенты так к нему обращались. Он и правда больше по­ходил на медведя, чем на доктора: двухметровый, с огромными ручищами... Ему, наверное, подкову согнуть ничего не стоило. Я еще думал, когда в больнице-то лежал: как же он скальпель в таких лапищах удер­живать умудряется? Скальпель — во­лосок в сравнении с кулаками дяди Миши, хирург наш этот ничтожный инструмент и чувствовать-то в руке не должен. А он чувствовал. Все чув­ствовал — и инструмент, и боль сво­их подопечных. Его волшебные руки спасали жизни покалеченных людей. И орудовал дядя Миша скальпелем и зажимами с ловкостью фокусника. После операции дядя Миша обя­зательно шел курить на крыльцо, а ворчливая нянечка баба Настя постоянно ему выговаривала: «Во! Дохтур, а курит. Какой же ты пример пода­ешь больным?»

Он был самым болезненным в классе. Ещё очочки. Неумыт, непричесан, и с глупым мультяшным ранцем. Если тыкали пальцем — сжимался почти до точки. В его книгах про сказки совсем не учили драться. А учили чему-то другому — искать коренья, разговаривать с лесом, идти по следам кентавров. Никогда не ломился в столовку на перемене, потому что на булочку мелочи не хватало. Сэкономленный клад охраняла свинья-копилка (если сильно тряхнуть, то внутри зазвенят монетки). Он был самым нелепым ребёнком. Ещё мобильник, у которого нет даже нужного интернета. По обидной случайности дали чужое тело. Эти манные ручки и ноженьки-вермишельки. На урок до зубовного скрежета не хотелось, а хотелось остаться в квартире, где знал все щели. Малодушно пытался прикинуться заболевшим, ел просроченный йогурт, ел льдышки у магазина. Влажно клюнули в лоб и сказали: "Ну что ты брешешь. Четвертная контрольная. Дуй, не тяни резину". Он и "дул", предвкушая заранее неудачу. Позитивный настрой, бла-бла-бла, но не удавалось. Вот и школа, но тут показалось, что кто-то плачет, даже вроде скулит. Из подвала же? Из подвала. Он был самым последним кутенком в своём помёте, он не должен был выжить, поскольку был очень слабым. Мягким пузом измазался в собственной мерзкой рвоте. А стоять он пока не умел — разьезжались лапы. Сверху падали капли. В подвале всегда шёл дождик. И парило от труб, и вообще неприятно пахло. Пахло маленькой смертью, печальной и безнадёжной, если ты не особенно нужен, и ломтик страха. Он был черным-пречерным в помёте, как сгусток ада, словно ложка с черничным засахаренным вареньем. Его братья и сестры сначала возились рядом, а потом почему-то затихли и присмирели. И тогда он пополз, переваливаясь медвежьи. И тогда его взяли. Зима холодила мятой. Человек был огромным, как небо, как мама, нежным (он был самым ужасным ребёнком, урод и мямля). Он был самый дебильный, совсем не тянул на принца. В его сказках учили варить колдовские зелья, целовать спящих фей в растопыренные ресницы, отправлять караваны верблюдов в чужие земли. Он засунул кутенка под куртку. На день рожденья ему часто дарили вещи. Но тут услышал: "Эй, пацан, тормози. Ты нам вроде бы должен денег. Иди к мамочке, мамочка любит свою малышку". Старшеклассники "стрелку" забили за гаражами. И он понял — его станут бить, впятером и гадко, и ему не помогут ни сказки, ни горожане, а поможет желание жить. И ещё рогатка. Выбрал камень, по весу тяжёлый, и самый белый, словно дар апельсиновых стран, талисман, "aloha". В его странных вселённых совсем не учили бегать, а учили летать, но, возможно, учили плохо. Он был прав, и действительно били, но не ревел он, танцевал на канате луча кроветворный танец. Парни явно повыше, уверенней, здоровее. И тогда за спиной появилась собачья стая. Звери были огромны, как небо, сильны, как папа, и щенята не лаяли, только глаза мерцали, словно это вообще не глаза, а софиты, рампы. Он заметил собаку с оттянутыми сосцами. Первый раз испытал ощущение дикой силы, словно вся эта стая влилась в него, вся их свора. Старшеклассники драпали, быстро и некрасиво. В его книжках стрелять в проигравших сродни позору. Он был самый счастливый и яростный, как спартанец, и готовился к новой, но тоже неравной битве. Мать пожала плечами: "Собака? Давай оставим". Ночь качала детей, колыбельная ночь-молитва. Когда звёздные мыши доели лиловый вереск, когда стрелки часов заключили пари на вечность, они оба уснули: кто в кресле, а кто у двери. Они видели небо, которое безупречно. Автор: Наталья Захарцева (Резная Свирель). #рассказы

Муж 20 лет запрещал жене заходить в подвал. После его похорон жена спустилась туда и закричала… Они прожили вместе двадцать лет. Скромно, спокойно. Иван был замкнутым, хозяйственным, немногословным. Люба сначала пыталась расшевелить его, заглянуть в его душу — но потом смирилась: «Молчит — значит любит по-своему». Он строил дом своими руками, каждую доску примерял, всё делал сам. Только одно строго-настрого запрещал: — В подвал не ходи. Там старые провода, опасно. Если что — я сам, — твёрдо сказал он однажды, и Люба больше не настаивала. Прошли годы. Он болел, медленно угасал. В последние месяцы почти не вставал, только смотрел в окно. Перед смертью взял её за руку: — Если когда-нибудь… зайдёшь туда… просто… пойми. И всё. Прошла неделя после похорон. Дом опустел. Вечером, убираясь в кладовке, Люба остановилась у деревянной двери в подвал. Рука сама потянулась к ключу. Сердце колотилось. Осторожно повернула замок, скрипнула ступенька, пахнуло сыростью. Она включила фонарик и спустилась вниз. И закричала…

Вчера соседка принесла на детскую площадку огромный пакет и начала развешивать по забору школьные куртки. Штук двадцать, не меньше. На каждой висела бумажка с именем ребёнка и номером квартиры. Через полчаса прибежала женщина с третьего этажа и потребовала немедленно снять вещи. Оказывается, среди курток была и новая одежда её сына, которую она считала украденной! Началось всё с того, что в нашем подъезде постоянно пропадали детские вещи. То шапка с лавочки исчезнет, то сменка из-под лестницы. Родители ругались в домовом чате, подозревали подростков. А вчера Валентина Сергеевна из соседнего подъезда призналась, что все эти вещи забирала она. Я сначала даже растерялась. Бабушке семьдесят три года, зачем ей чужие детские куртки? Оказалось, она уже несколько лет помогает семьям, которым трудно покупать одежду. Увидит оставленную вещь в подъезде, заберёт домой, постирает, зашьёт и передаст знакомым. Только вот оставленные вещи далеко не всегда были ненужными! Одна мама рассказала, что сын положил куртку на подоконник, пока завязывал шнурки. Вернулся через пять минут, а её уже нет. Когда бабушке это объяснили, она расплакалась. Говорит, думала, люди специально оставляют одежду для нуждающихся. Но тут выяснилось ещё кое-что. Несколько курток действительно принесли ей сами жильцы. Только одна соседка отдала вместе с ненужными вещами практически новую куртку своей внучки, не спросив разрешения у дочери. В итоге родители начали разбирать одежду прямо возле площадки. Кто-то нашёл потерянные перчатки, кто-то забрал чужую шапку по ошибке. А Валентина Сергеевна стояла рядом с пакетом и повторяла, что больше никому помогать не будет. Сегодня одна мама принесла ей две сумки детской одежды. Уже специально для передачи другим семьям. Но женщина с третьего этажа требует, чтобы бабушка возместила стоимость куртки: после стирки она заметно села. И вот кто здесь прав? Пенсионерка, которая хотела помочь нуждающимся, но забирала чужие вещи без разрешения, или родители, которые теперь требуют с неё деньги?

Яна Рудковская рассказала, что выплачивает гонорары своим сыновьям — Александру (он же Гном Гномыч), которому сейчас 13 лет, и пятилетнему Арсению Плющенко — за участие в фотосессиях и выступлениях. В беседе на фестивале в Баку 51‑летняя продюсер заявила: «Я считаю, что любой труд должен быть оплачиваемым. Плачу всем своим детям — даже самому маленькому. Они участвуют в шоу, снимаются в фотосессиях». Рудковская с улыбкой добавила, что заставить Гном Гномыча работать бесплатно вряд ли получится: «Дураков нет». По её словам, Саша сейчас востребован в шоу‑бизнесе и неплохо зарабатывает — настолько, что, как шутит Яна, уже «на квартирку на Патриках накопил».

Если бы при увольнении можно было написать настоящую причину ухода… 😂 Не «по собственному желанию», а всё, что мы годами терпели, проглатывали и мечтали однажды высказать руководству.

Муж уехал с мамой на 3 дня, оставив мне записку: «Позаботься о старушке в дальней комнате. "Не лезь в драму. "Но когда в 21:26 я открыла ту дверь, стало ясно: в доме нашем не было скрытой болезни, но то, что могло бы разрушить мой брак за одну ночь... Я толкнул дверь и увидел, как бабушка чуть не упала в обморок. До этого момента вечер все еще держался по привычке. Чемодан врезался в плечо, куртка приклеенная к спине после поездки из Пролетарска, глухо постучал после заседания по бюджету 20 000 000 рублей. В холле было слишком тихо. Телевизор не работал, гремили горшки, даже Лидию Ивановну не было слышно - и она могла заполнить собой весь дом, даже когда просто двигала чашку на стол. На кухне горела только лампа над плитой. Свет падал узким желтым кругом на стойку, а прямо посередине лежал сложенный лист. Меня зовут Данил написал, как будто бросился к электричке, а не убегая из собственного дома. "Алена - мы с мамой уехали на несколько дней. За старой надо присматривать в другой комнате. Не лезь в драму. " В записи не было ни "извини", ни "объяснения". Ничего кроме ордера. Не маргарита моей бабушки. Не человек. "Старею. " Пальцы остались на этой бумаге. Сразу на глазах появилось, как три года назад Маргариту Петровну вывезли после инсульта, как Данил стоял в подъезде больницы с руками в карманах и повторял: «Все под контролем. Тогда его мать сказала то же самое. Когда я спросила, почему в доме нет смотрителя, Лидия Ивановна кривила губы: "18 000₽ в месяц няне за лежанку?" Это пустая трата времени". Дальняя комната была в конце коридора. Ковер под ногами забивал ступеньки. Дверная ручка оказалась холодной, хотя квартира задыхалась. Только открылась дверь, лицо попало в спертый вонь - старая моча, кислое лекарство, застой воздух. Где-то муха щебетала. На тумбочке стояла тарелка с сухой кашей, стакан был пустой, а на батарейке висела рубашка, твердая от пятен. Маргарита Петровна лежала боком, неестественно завернутая в мокрые простыни. Седина врезалась на тонкие пряди, губы треснулись, глаза были полуоткрыты, но взгляд не держался ни Кости в руках вели себя так остро, как будто кожа просто растягивалась на них. Чемодан сам упал на пол. "Маргарита Петровна, вы меня слышите?" " » Веко дрожит. Ее пальцы пошли в мою сторону и этого было достаточно. Все происходило на кухне. Бутылка воды. Чистая миска. Полотенца. Ложка. Аптечка. Вернулась без куртки, с мокрыми волосами возле кожи и с таким напряженным ртом, что у меня падали челюсти. Первая капля воды на губы. Потом пол ложки. Затем сухие салфетки собирают все, что текло по подбородку. Далее - снять влажную простыню, уложить ее чисто, протереть руки, плечи, шею. Под ногтями остался запах хлорки и пренебрежения. Самое страшное было не бессилие Маргариты Петровны. Самое страшное - порядок этой беспомощности. Лекарства стояли в ряд, но две клетки на планшете были полны. Подгузники лежали на стопкой, а верх даже не развернут. Телефон няни, который я купил, исчез. На стуле повесил халат Лидии Ивановны - вот, она пришла сюда. Я видел это. И она вышла. Данил тоже это видел. Иначе я бы не писал эту записку так каждый день. Маргарита Петрівна проглотила ещё воды. Глаза уже не плыли, а цеплялись к лицу. В этих глазах не было потерянного. Было что-то еще, сухое, старая ясность, от которой мурашки по позвоночнику. Телефон уже был у меня в руке. Я вызываю скорую. Сейчас. Ее пальцы так неожиданно закрылись на мое запястье, что я резко задохнулся. Силы в той руке почти не было, но хватка оказалась жесткой, упрямой. - Нет, - прошептала она. Слово вышло ясно, но ясно. Я наклонился ниже. У нее волосы прилипли к щеке. Из подъезда была пыль, в батареи что-то тихо щелкнуло, ложка в кармане постучала телефон. "Вам нужен врач", - сказала я тише. Маргарита Петровна медленно переводила взгляд на дверь, потом опять на меня и....

ПОСЛЕДНЯЯ СМЕНА Пpиeзжaeм нa вызoв к дeвyшкe лeт 25. Кpacивaя yxoжeннaя квapтиpa. Пoвoд к вызoвy: пoнoc в тeчeниe чaca. Пoвeзли дeвyшкy c кишeчнoй инфeкциeй в инфeкциoннyю бoльницy. С нeй пoexaл eё мoлoдoй чeлoвeк. И вoт мы в инфeкциннoй бoльницe. Откpывaю двepь caлoнa нaшeй гaзeли, чтoбы пpoвoдить мoлoдыx людeй в пpиёмнoe oтдeлeниe. Кaк вдpyг мoлoдoй чeлoвeк дeвyшки пoвышeнным тoнoм мeня cпpaшивaeт: "А paзвe вы нe обязаны были вeзти нac c мaякaми и cиpeнoй?" Пытaюcь кaк-тo дeликaтнo oбъяcнить мyжчинe, что дeлo в тoм, чтo мaяки и cиpeнy мы включaeм в экcтpeнныx cлyчaяx, a здecь нe экcтpeннo. Мoлoдoй чeлoвeк нeoдoбpитeльнo и нeдoвepчивo нa мeня пocмoтpeл, нo ничeгo нe cкaзaл. Я пpoвoдил иx в oтдeлeниe и пoexaл нa cлeдyющий вызoв. А caм дyмaю: "Ничeгo. Пocлeдняя cмeнa пepeд oтпycкoм". Слeдyющий вызoв был в pocкoшнyю квapтиpy. Тaм y гoдoвaлoгo peбёнкa былa cильнeйшaя лaкyнapнaя aнгинa c тeмпepaтypoй пoд 40. Мы cдeлaли eмy литичecкyю cмecь. И я eгo мaмe cкaзaл, чтo нyжнo exaть в бoльничкy. Мaмa мaлышa дaлa cвoё coглacиe. И мы пoвeзли иx c мaлышoм в инфeкциoннyю бoльницy. И вoт, мы пoдъeзжaeм к инфeкциoннoй, кaк вдpyг нeoжидaннo paздaётcя гpoмкий гнeвный гoлoc мaмaши: "КУДА BЫ НАС ПРИBЕЗЛИИИИ?! ЭТО Ж ИНФЕКЦИОНКА!" Дaлee мaмaшa, нa pyкax кoтopoй был peбёнoк, вoзнaмepилacь выcкoчить из мaшины и cтaлa пытaтьcя oткpыть двepи. Пpямo нa xoдy. Я нe дaл eй этoгo cдeлaть. - Жeнщинa! - кpичy я, - вы чтo дeлaeтe?! Beдь мы вac нe тюpьмy пpивeзли! Ангинy лeчaт в инфeкциннoй бoльницe. Онa вpoдe бы ycпoкoилacь, нo взглянyлa нa мeня c тaкoй нeнaвиcтью, чтo y мeня xoлoдoк пo cпинe пpoшёл. Я пpoвoдил eё в пpиёмнoe. А y caмoгo cepдцe xoдyнoм. Нy, ничeгo, - дyмaю - пocлeдняя cмeнa пepeд oтпycкoм. И вoт, дaют пo paции cлeдyющий вызoв: бoлят нoги. Зaxoдим в квapтиpy, a тaм пpocтo yжac: тeмнo, гpязнo, paзбpocaнo, eдкий зaпax пepeгapa. Пpямo нa пoлy нa мaтpacax cпят кaкиe-тo пьяныe люди: и мyжчины, и жeнщины. Скopyю вызвaл ceбe мyжчинa, тoжe пьяный, в нaкoлкax. Свeтa в квapтиpe нe былo, пpo ceбя дyмaю: лишь бы ни нa кoгo нe нacтyпить и ни вo чтo нe вляпaтьcя. Оcмoтp пpoвoдил c фoнapикoм. Мyжчинa xoть и acoциaльный, нo к мoeмy yдивлeнию oкaзaлcя oчeнь дoбpoдyшным и дyшeвным. - Дoктop, - cкaзaл oн, - ты yж извини зa вecь этoт cвинapник здecь. Дa, мы плoxиe, дa, мы пьём бoмики. Нo c нaми yж ничeгo нe пoдeлaeшь. Извини. Я oтвeчaю: "Дa нe извиняйтecь. Baм нe зa чтo извинятьcя". Мы oкaзaли мyжчинe нeoбxoдимyю пoмoщь, кaк вдpyг из тeмнoты paздaлcя гoлoc тoлькo чтo пpocнyвшeйcя лeжaщeй пьянoй жeнщины: "Дoктop! Пocмoтpи и мнe нoгy!" Нe ycпeл я дaжe oтpeaгиpoвaть нa eё фpaзy, кaк мyжчинa, кoтopoмy мы oкaзывaли пoмoщь, eй cтpoгo cкaзaл: "Елeнa Сepгeeвнa! Bcтaть, кoгдa paзгoвapивaeшь c вpaчoм cкopoй пoмoщи!" Онa cтaлa вcтaвaть. - Лeжитe, лeжитe. Я вac тaк пocмoтpю, - cкaзaл я. И вoт мы cдeлaли yжe тpи вызoвa. Boзвpaщaют нa cтaнцию. А я мoлчa exaл и дyмaл, глядя в oкнo. Нa пepвыx двyx вызoвax были нopмaльныe люди, живyщиe в xopoшиx блaгoycтpoeнныx квapтиpax, вeдyщиe здopoвый oбpaз жизни, гдe-тo paбoтaющиe. Нo, чecтнo, кoмфopтнee вceгo я ceбя чyвcтвoвaл нa тpeтьeм вызoвe, гдe были гнилыe oбoи, тapaкaны, нe былo cвeтa, чeм-тo вoнялo. Пoтoмy чтo имeннo тaм я yвидeл чeлoвeчecкoe yвaжeниe к cвoeй пpoфeccии. А впpoчeм, вeдь мы люди вce paзныe... Нy дa лaднo, этo вeдь пocлeдняя cмeнa пepeд отпуском

Приблудился к нам котенок. Страшненький, больной, в чем душа держалась. Сидел, шатался, видно собирал все силы, чтобы выжить. Пожалели мы его, обмыли, накормили и оставили жить у себя. Котенок как котенок, ничего необычного на первый взгляд, но это только на первый взгляд. Чем больше я к нему привыкала, тем больше понимала, что есть в нем что-то человеческое. Смотрит на меня не звериными глазами, а добрыми и какими-то до боли знакомыми. Смотрела я на своего Трофима (так величали кота) и не могла понять, что за зверь такой и почему, когда он рядом, мне так легко и спокойно. Как-то раз Трофим, забравшись ко мне на колени, мирно спал, я сидела у окна и смотрела вдаль, вспоминая свою нелегкую жизнь. Вспомнились годы молодые, когда, собирая по копеечке, работая по ночам, получила заветное образование. Вспомнились дни, когда осталась одна с детьми и надо было поднимать их, но тяжелая болезнь сковала все тело, не оставляла шансов на спасение. И только благодаря любимому папочке, который боролся за мою жизнь больше, чем я за свою, болезнь отступила. И вдруг меня как кипятком ошпарили, по телу прокатилась горячая волна: папочка, папочка мой родной, это он смотрел на меня глазами Трофима. Я не могла ошибиться – это глаза отца. Он очень любил котов, и, наверное, после смерти его душа вселилась в это животное и явилась ко мне, чтобы быть рядом. Лежащий на моих коленях кот ласково мяукнул и лизнул руку: «Значит, так оно и есть», – подумала я и прижала пушистый комочек к себе. На душе стало тихо и спокойно, да так хорошо, как в детстве, когда папа держал меня на руках и приговаривал: «Все будет, доченька, хорошо. Ты у меня умница»

Возле мусорных баков лежал чей-то свадебный альбом. Прямо в луже, среди пакетов с мусором. Толстый такой, бордовый, с золотыми уголками. Открыт на странице, где молодая женщина в белом платье целует жениха. Мне аж не по себе стало. Подняла, стряхнула грязь. Стала перелистывать и на одной фотографии узнала нашу Лидию с третьего этажа. Только молодую, лет на сорок моложе. Думаю, наверное, дети разбирали шкафы и выкинули. Бывает же, молодёжь сейчас всё старое хламом считает. Принесла ей альбом. Она открыла дверь, увидела его у меня в руках и даже побледнела. «Нина, ты где это взяла?» Объяснила. А она мне: «Так я его сама выбросила». Оказалось, первый муж бросил её с маленьким ребёнком. Уже почти сорок лет прошло. Она потом снова вышла замуж, детей подняла, внуков дождалась. А альбом всё это время лежал на антресолях. «Я его вчера нашла, Нин. Посмотрела и поняла, что не хочу больше хранить. Даже фотографий этих видеть не хочу». Я стою с ним в руках, не знаю, куда деваться. Спрашиваю: «Может, хотя бы детям оставить? Всё-таки память». А она посмотрела на меня и сказала: «Нина, а почему я обязана хранить то, о чём хочу забыть?» В итоге я сама отнесла альбом обратно. Только фотографии эти до сих пор из головы не выходят. Вот скажите, разве можно взять и выбросить целый кусок своей жизни? Или человек действительно имеет право избавиться от любых воспоминаний, даже таких?

Сегодня утром наша соседка ПРИКОВАЛА ЦЕПЬЮ 14 ЭЛЕКТРОСАМОКАТОВ К ОДНОМУ ДЕРЕВУ! Получилась огромная куча из колёс, рулей и проводов. А сверху баба Нина повесила табличку: «ПАРКОВКА ДЛЯ ТЕХ, КТО ХОДИТ ПЕШКОМ!» Я сначала подумала, что это чья-то шутка. Но рядом стояла сама Нина Петровна, 68 лет, с огромным навесным замком. Оказалось, самокаты уже месяц бросают прямо перед подъездом. Вчера соседка с детской коляской не смогла выехать, а пожилому мужчине с ходунками пришлось обходить их по газону. Я даже поддержала бабушку. Надоело, что тротуары превратили в стоянки! Но тут прибежал молодой парень в курьерской форме. Среди прокатных самокатов оказался его личный, на котором он развозит заказы. Парень умолял открыть замок, говорил, что за опоздание потеряет деньги. А Нина Петровна ответила: «Пешком походишь, здоровее будешь!» Мне стало неприятно. Одно дело — бороться с неправильной парковкой, другое — отбирать чужую вещь. И тут парень показал видео со своего телефона. Оказывается, самокаты возле подъезда регулярно расставляет в одну линию родной внук Нины Петровны! Он подрабатывает, собирая и обслуживая прокатные самокаты. Бабушка всё знала, но внуку замечаний не делала! Когда соседи потребовали освободить технику, она заявила, что сначала пусть компания поставит нормальную парковку. А курьер пригрозил вызвать полицию. Самое интересное, что вечером приехал внук и начал ругаться с собственной бабушкой. Она при всех сказала ему: «Я тебя предупреждала, что когда-нибудь терпение закончится!» В итоге замок сняли, но на следующий день самокаты опять стояли у подъезда. И вот кого здесь поддержать? Пенсионерку, которой надоело пробираться через самокаты, или людей, чьи вещи она самовольно заковала в цепи?

НЕ НАМ СУДИТЬ... В начальных классах на уроке труда мы всем классом делали мягкую игрушку. Слоников. Времени хватило лишь на то, чтобы вырезать из ткани заготовки. Сшивать и наполнять игрушку ватой нужно было уже дома, с мамой. Слоник вышел очень даже приличный, учительница похвалила и пятёрку поставила. А у Игорька мама-пьяница. Мы все это знали. И у него слон получился совсем корявый, потому как один делал, никто ему не помогал. У слона был хобот сосиской, уши кривые и глаза-пуговки на нитках висят. Позорище, а не слон! А учительница Игорьку тоже пятёрку поставила и даже больше других слонов Игорьковым слоном восхищалась! Мы на Игорька обиделись и на перемене сказали ему, что его слон - урод! Игорёк прижал игрушку к груди и заплакал. * * * * Уже позже, классе в шестом, учитель отпустил нас минут на десять раньше. Мы с Сашкой выбежали во двор школы и слепили из первого снега снежную бабу. Снеговик получился на заглядение! Сашка ему свою шапку на голову натянул, и даже где-то метла в руки нашлась! Прозвенел звонок, и школа высыпала на улицу. Все увидели нашего снеговика и улыбались. А после выскочили два старшеклассника - Смотри! - толкнул другого волосатый и запустил в снеговика снежком. Они долго кидали, но чаще промахивались. Наконец надоело, и волосатый с разбега ударил снеговика в живот. Сашка поднял свою шапку, и мы поплелись домой, оглядываясь на гору снега, всё, что осталось от нашего творения. Иногда люди пишут в ЖЖ рассказы или стихи пишут. Чего греха таить, не у каждого получается. Но, знаете, человек ведь старался, душу вкладывал, пытался, чтобы лучше... А ему кто-то в ответ: "Заткнись и не вздумай больше писать!" * * * * Знаете, что объединяет эти три маленьких рассказа? Когда-то давно я поступал в Медицинский институт. Со мной поступали ребята, они, чтобы льготы получить, работали весь год в морге при институте. Так вот, смеясь, рассказывали, что у них бытует такой прикол: когда человека вскрывают после смерти, чтобы установить причины болезни, после изучения органов, зашивают обратно,и прикол состоит в том, что органы умершего складывают не туда, где они были изначально. Ну, к примеру, там, где мозг был, туда сердце запихнут, вместо мочевого пузыря - мозг... Весело. И вроде, что тут плохого? Усопшему - плевать. Родственники - не узнают. Почему же так противно, жутко и не смешно? А отвратительно то, что человек часто не чувствует уважения к тому, что создано не им! Не тобой этот слоник создан! Не ты снеговика лепил! Не ты рассказ писал! Не ты человека создал! Примеров множество: от мухомора-красавца, раздавленного на потеху, до куличика, слепленного руками ребёнка! Вот потому и пишу, дорогие мои, любите и восхищайтесь созданным другими! Пусть у них и неуклюже, пусть смешно... Но не нами создано, не нам и судить. Автор: 0suricat0@

Тихий дворик. Бельё на верёвке. У калитки скамья из досок. На заборе сорока-воровка Держит в клюве засохший кусок. Пёс резвится по кличке Найдёныш, Рад дворняга любым пустякам. А с берёзки наряд золочёный Ниспадает бесшумно к ногам. Солнце взглядом лучистым, янтарным Греет дворик прощальным теплом. На крылечке дымок самоварный, В сенцах пахнет сухим чабрецом. Тихий дворик. Уютно и просто. Ветер нежит рубиновый куст. Вечер стелет лиловую просинь, У порога осенняя грусть. Алевтина Пакшина

Районные начальники поставили старика на колени у его калитки — не зная, чья дочь уже едет... Районные начальники поставили старика на колени прямо у его калитки — и смеялись, пока он не сказал только одну фразу: «Моя дочь уже едет». Через несколько минут в деревне стало так тихо, будто даже собаки перестали лаять. В посёлке Берёзовый Лог все знали Матвея Сальникова как упрямого старика с натруженными руками, старым чайником на плите и землёй, которую он берег сильнее, чем собственное здоровье. На этих сотках стоял дом, который он сам поднимал после пожара. За сараем росли яблони, посаженные ещё его женой. А за огородом начиналось поле, где он когда-то учил дочь ходить по мягкой весенней земле, держась за его палец. Когда утром к его двору подъехали две чёрные машины, пыль поднялась до самых окон. Из них вышли глава района, двое чиновников, участковый и несколько местных мужчин, которые ещё недавно здоровались с Матвеем Петровичем с уважением, а теперь прятали глаза. У одного в руках была папка с бумагами. У другого — улыбка, от которой холоднее, чем от мартовского ветра. Сначала говорили мягко. Мол, под новый проект нужны земли. Мол, для людей, для будущего, для развития. Мол, старому человеку одному столько не удержать. Только в таких разговорах всегда слышно одно и то же: не просьбу, а чужое решение, уже принятое за тебя. Матвей даже бумаги не взял. Сказал коротко: «Не продаю». И этим будто ударил их сильнее, чем если бы закричал. Тогда началось то, что в маленьких местах любят делать толпой. Один стал стыдить. Второй — торопить. Третий напоминать, что «по-хорошему» бывает не всегда. А потом кто-то дёрнул старика за рукав, кто-то толкнул в плечо, и он тяжело опустился коленями прямо в сырую землю у собственного дома. Самое страшное было даже не это. Самое страшное — что люди смотрели. Из-за заборов. Из окон. С остановки. И никто не двинулся с места. Матвей Петрович поднял голову не сразу. На щеке у него была грязь, ладонь дрожала, но голос остался ровным. Он сказал только: «Моя дочь уже едет». Они засмеялись. Кто-то из местных даже спросил: «И что она нам сделает?» Матвей ничего не ответил. Просто посмотрел мимо них, в сторону дороги. И вот тогда смех начал глохнуть сам собой. По улице шла женщина в красном пальто. Не бежала. Не кричала. Не суетилась. Рядом с ней шли двое мужчин в тёмных костюмах, а чуть позади — ещё одна машина медленно остановилась у ворот. Она увидела отца на коленях, смятые бумаги в грязи и лица тех, кто минуту назад чувствовал себя хозяевами чужой судьбы. И не сказала ни слова сразу. Но именно в этот момент глава района вдруг побледнел первым. Бывает, люди понимают, что перегнули, слишком поздно. А бывает — в ту секунду, когда узнают, чья именно дочь стоит у калитки. И вот тут самое важное было даже не в её пальто. Не в мужчинах рядом. И даже не в том, как резко все расступились. А в том, что она посмотрела на отца так, как смотрят дети, которые однажды уехали далеко, но так и не забыли, кто научил их стоять прямо. Вы тоже сразу поняли бы, что смех закончился? Потому что когда она достала удостоверение, у одного из тех, кто толкал старика, руки затряслись раньше, чем он успел сделать шаг назад…

Как вам такая обстановка?

Как думаете, она его простила? 😄

Наши женщины — настоящие хранительницы. Хранят уют, традиции, веру в добро. И при этом успевают всё: и на работе труд на благо Родины, и дома — забота о близких. В каждой из нас живёт та самая королева, что щедра на ласку и справедлива в делах. Быть королевой — это не про богатство. Это про уважение к себе и своим близким. А это у нас, у русских женщин, в крови. Согласны?

Фантазёрка. История необычной любви. Эта ночь, которую мы провели вместе, не дает мне покоя всю мою жизнь. Вновь и вновь всплывая в моей памяти, и обжигая сердце. Ночь нежности, любви и радости. Только всего одна ночь. Одна единственная ночь, когда я был счастлив. Где она сейчас, моя любимая и единственная. Ведь на утро она ушла. Ушла навсегда... Ушла в свой мир, оставив мне неповторимый запах духов, и нежность своего дыхания. Оставив недопитый бокал вина, забрав с собой частичку моего сердца. Где ты... Где? Мы познакомились пол года тому назад в вечернем городе. Она сидела на лавочке купаясь в лучах заката. Сидела красивая, в лёгком платье в горошек. Она улыбалась подставляя свое красивое лицо лучам уходящего солнца. Я был заворожен этим зрелищем. Я влюбился. Этим вечером мы познакомились и уже не расставались. Мы встречались с первыми лучами солнца и расставались с закатом. Я всячески пытался остаться с ней на ночь, но она говорила что первая же ночь будет для нас последней. Тогда я не придавал этим словам значения, мало ли, что говорит девушка. Ведь у женщин свои хитрости. И я вновь её уговаривал остаться, и вновь получал отказ. Когда мы оставались одни она мне рассказывала о других мирах. Рассказывала о мирах в которых царит любовь и добро. Где нет лжи, зависти и недоверия, как на земле. Где люди всегда улыбаются и радуются разным мелочам. Ещё она говорила что в том мире нет ночи. В её мире всегда светит теплое солнце. Я наслаждался её нежным голосом улыбаясь в душе. Конечно я не верил ни единому её слову, но виду не подавал. Мне хотелось слушать и слушать её красивый голос. Однажды я назвал её фантазёркой. Какие ещё миры, без бед и несчастий. Быть такого не может, что есть такой мир где царят любовь и добро. Так не бывает. Такого просто не может быть. И что она всё это себе придумала. Она не стала со мной спорить. Она улыбнулась, и осталась у меня на ночь. Мы остались у меня на даче и провели с ней незабываемую ночь. Таких ночей на земле не бывает. Да что там на земле...во всей вселенной такой ночи ещё не было. Когда в окно заглянуло солнце я проснулся, и увидел что моей любимой нет рядом. Я вышел в сад и увидел её. Она стояла возле яблони вытянув свои руки к солнцу. Мне показалось что сегодня солнце особенно яркое. От лёгкого ветерка скрипнула полуоткрытая дверь домика и она обернулась. Обернулась, помахала мне рукой и исчезла в лучах восходящего солнца. Растворилась, как будто её и не было никогда. Для меня это было так неожиданно, что я не мог пошевелиться несколько минут. Теперь я понимал, что всё, что она мне рассказывала о своём мире, правда. Сначала я ее искал. Поначалу ещё оставалась надежда, что это шутка или фокус такой. Но через час я понял, что она действительно растворилась в лучах солнца, как и обещала. Как и обещала, что первая наша ночь будет последней. Теперь наверно она в своем мире вспоминает обо мне. Ну а я каждую минуту вспоминаю о своей любимой. Я написал песню. Может она в своем добром мире услышит ее. Конечно же я не теряю надежды, и уже много лет встречаю восход солнца. Ловлю первый солнечный лучик и жду. Жду свою единственную. Где ты?