— У твоей сестры траур, а ты беременна, сделаешь аборт, — потребовала мать, но у Марины был тот, кому она доверяла.
Марина стояла у кухонного окна с кружкой остывшего чая. За стеклом моросил мартовский дождь, и деревья во дворе блестели, как будто кто-то покрыл их лаком. Дмитрий вошёл тихо, обнял её сзади, уткнулся носом в волосы.
— Ты опять не спала? — спросил он.
— Спала. Немного. Просто встала рано.
— Марин, я же чувствую. Ты вся как натянутая струна.
Она повернулась к нему. Улыбка получилась слабой, но настоящей. В глазах стояло что-то, чему она пока не могла дать имени — не страх, не тревога, а скорее ожидание удара.
— Я хочу позвонить Оле, — сказала Марина. — Сегодня. Прямо сейчас, пока не передумала.
— Зачем?
— Потому что она моя сестра. Потому что пять месяцев назад мы обе были счастливы. Мы обе ждали детей, и мама плакала от радости, и ты сам говорил, что это чудо.
Дмитрий опустил руки. Сел за стол, потёр переносицу. Он знал, что этот разговор будет. Он ждал его каждый день последние три недели.
— Я помню, — ответил он осторожно. — Я помню, как ты позвонила маме, как она кричала в трубку от счастья. Помню, как Олька прибежала к нам с тортом и воздушными шарами.
— Вот видишь.
— Вижу. Но я также помню, что было потом.
Марина отвернулась. За окном дождь усилился. Капли били по карнизу ровно и настойчиво, как стук пальцев по столу. Она положила ладонь на живот — округлый, тугой, живой.
— Мне тяжело без них, Дим. Мне тяжело рожать без мамы.
— Я знаю.
— Тогда позволь мне попробовать.
Он молчал долго. Потом встал, подошёл, взял её руку и поцеловал каждый палец по очереди. Это был его способ говорить «я боюсь за тебя, но не буду стоять на пути».
— Звони, — сказал он. — Но на громкую связь. Я буду рядом.
Марина набрала номер сестры. Гудки шли долго — четыре, пять, шесть. Потом тишина, щелчок, и голос Оли — сухой, далёкий, будто из-за стены.
— Алло.
— Оленька, это я. Марина.
Пауза. Марина слышала, как сестра дышит — коротко, неровно.
— Я знаю, кто это.
— Я хотела поговорить. Просто поговорить. Я скучаю по тебе.
— Скучаешь? — В голосе Оли появился смешок, тонкий и неприятный. — Ты скучаешь по мне, пока гладишь свой живот?
Дмитрий сжал кулаки под столом. Марина увидела и покачала головой — не надо, дай мне.
— Оля, мне больно от того, что случилось с тобой. Я думаю об этом каждый день. Но я не виновата в том, что мой ребёнок жив. А у тебя был выкидыш. Ты же понимаешь это?
— Понимаю, — ответила Оля ровно. — Конечно, понимаю. Ты всегда была везучей. Всегда. С детства. Тебе всё доставалось легко — и внимание, и любовь, а теперь ещё и это. А я должна сидеть и радоваться.
— Я не прошу тебя радоваться. Я прошу не ненавидеть.
— Я тебя не ненавижу. Мне просто противно.
Марина закрыла глаза. Дмитрий потянулся к телефону, но она перехватила его руку.
— Хорошо, — сказала Марина тихо. — Пусть так. Но если ты захочешь поговорить — я здесь. Я всегда здесь.
Оля положила трубку без прощания. Тишина в кухне стала звенящей. Дмитрий налил жене свежий чай и ничего не сказал. Иногда молчание — единственная форма уважения к чужой боли.
Через неделю позвонила Галина Петровна. Марина была одна — Дмитрий уехал по делам. Голос матери звучал мягко, почти ласково, и Марина обрадовалась так, что у неё задрожал подбородок.
— Мамочка.
— Мариша, доченька. Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, мам. Малыш толкается. Сильный такой стал.
— Это хорошо, это хорошо… — Галина Петровна помолчала. — Я хотела с тобой серьёзно поговорить. По-взрослому.
— Конечно, мам.
— Ты знаешь, что Оля… что ей очень плохо?
— Знаю. Я звонила ей.
— Она мне рассказала. Говорит, ты ей позвонила и хвасталась.
Марина вздрогнула. Чашка дрогнула в руке, чай плеснулся…
