Публикация от 7 ноября 2026

Запрет на хвалебные публикации и некрологи после смерти Пушкина в 1837 году был вызван политической неблагонадежностью поэта в глазах властей, страхом царизма перед народными волнениями и личной местью министра народного просвещения С. С. Уварова. За хвалебные речи в адрес Пушкина попадали под арест, в тюрьму и ссылку. Например, после того как было опубликовано стихотворение Лермонтова «Смерть поэта», Михаил Юрьевич мгновенно попал под арест и был сослан на Кавказ. Народное настроение было такое: "Подлинная Россия восприняла смерть Пушкина, как большое национальное горе. Официальная царская Россия сделала все, чтобы погубить поэта". Известный некролог Владимира Одоевского: "Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина? К этой мысли нельзя привыкнуть!" Министр народного просвещения Уваров, прочитав некролог Одоевского, вызвал редактора газеты Краевского: - Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе?.. - спросил его Уваров. - "Солнце поэзии"! Помилуйте, за что такая честь? "Пушкин скончался... в средине своего великого поприща"! Какое это такое поприще? Разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж? Писать стишки не значит еще проходить великое поприще!" "Наши журналы и друзья Пушкина не смеют ничего про него печатать", - писал Вяземский в марте 1837 года своим друзьям в Париж. И. А. Гончаров писал: "И вдруг пришли и сказали, что он убит, что его более нет... Это было в департаменте. Я вышел из канцелярии в коридор и горько, горько, не владея собою, отвернувшись к стене и закрывая лицо руками, заплакал. Тоска ножом резала сердце, и слезы лились в то время, когда все еще не хотелось верить, что его уже нет, что Пушкина нет! Я не мог понять, чтобы тот, перед кем я склонял мысленно колени, лежал бездыханным... И я плакал горько и неутешно, как плачут по получении известия о смерти любимой женщины... Нет, это неверно,- по смерти матери - да, матери..." Брат Пушкина, Лев Сергеевич, находился в то время со своим отрядом на Кавказе. Он писал отцу: "Если бы у меня было сто жизней, я все бы их отдал, чтобы выкупить жизнь брата". "Плачь, мое бедное отечество! Не скоро родишь ты такого сына! На рождении Пушкина ты истощилась!.." - писал матери из Парижа Карамзин. Гоголь узнал о гибели Пушкина в Риме. Он был потрясен и писал Плетневу: "... никакой вести хуже нельзя было получить из России. Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое - вот что меня только занимало и одушевляло мои силы..." "Как странно,- писал Гоголь Плетневу позже, собираясь зимой 1839 года в Петербург. - Боже, как странно! Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург, а Пушкина нет. Я увижу вас - и Пушкина нет..." Достоевскому было всего пятнадцать лет, когда умер Пушкин. Он писал: "Если бы в нашей семье не было траура по скончавшейся матери, я просил бы позволения отца носить траур по Пушкину". "Пушкин был в ту эпоху для меня, как и для многих моих сверстников, чем-то вроде полубога",- писал И. С. Тургенев. На смерть Пушкина отозвался и польский писатель Адам Мицкевич: "Пуля, поразившая Пушкина, нанесла интеллектуальной России страшнейший удар... - писал он. - Ни одной стране не дано, чтобы в ней больше, нежели один раз, мог появиться человек с такими выдающимися и такими разнообразными способностями". Жизнь в дневниках