«Я взял её из жалости, чтобы отмыть!» — объявил жених
В банкетном зале было душно от запаха лилий и дорогих духов. Я сидела, вжавшись в спинку стула, и чувствовала, как корсет свадебного платья сжимает ребра. Двести гостей. Чужие, нарядные, шумные люди. Они звенели приборами, обсуждая курс валют и последние сплетни, и почти не смотрели на нас.
Стас встал. Он уже прилично «принял на грудь» — глаза блестели влажным, недобрым блеском, галстук сбился набок. Он постучал вилкой по бокалу, требуя тишины.
— Минуточку внимания! — его голос, усиленный микрофоном, ударил по ушам. — Хочу сказать тост.
Его отец, Аркадий Борисович, вальяжно развалился на стуле, лениво ковыряя вилкой в тарелке с деликатесами. Свекровь, Инна Павловна, поджала губы, оглядывая зал — проверяла, все ли слушают её сына.
— Друзья, вы знаете, я человек дела, — начал Стас, картинно обнимая меня за плечи. Его ладонь была горячей и тяжелой. — Я люблю сложные проекты. И Надя — это мой самый амбициозный стартап.
В зале кто-то хихикнул. Мне стало страшно.
— Вы бы видели ту квартиру на окраине, где я её нашел! — продолжал он, входя в раж. — Подъезд без лампочек, пальто, которое она носила лет пять... Я посмотрел и решил: надо спасать. Я взял её из жалости, чтобы отмыть! Приодеть, научить отличать устричную вилку от десертной. И посмотрите — получился почти человек!
Зал взорвался смехом. Смеялись не зло, а снисходительно, как смеются над удачной шуткой барина.
— Горько нашему спасителю! — крикнул свидетель.
Стас наклонился ко мне, обдавая запахом коньяка:
— Вставай, ну. Чего сидишь как истукан? Отрабатывай вложения.
Я встала. Ноги не держали. Я искала глазами маму. Она сидела за дальним столиком, спрятавшись за огромным букетом, и вытирала глаза бумажной салфеткой. Ей было стыдно. Не за него. За меня. За то, что я позволила так о нас говорить.
А ведь я верила. Полгода я жила в тумане.
— Надя, выброси эти сапоги, они позорят меня, — говорил он, протягивая карту.
— Надя, не говори про свою работу, скажи, что занимаешься дизайном, — учила Инна Павловна перед знакомством с друзьями.
Я думала, это забота. Думала, они тянут меня вверх, в лучшую жизнь. А оказалось — они просто дрессировали удобную зверушку.
Мы сели. Стас тут же забыл обо мне, повернувшись к другу. Ко мне наклонилась свекровь.
— Салфетку на колени положи, — прошипела она, не меняя приторной улыбки на лице. — И не сутулься. Ты сейчас — витрина нашей семьи. Не позорь нас перед партнерами Аркадия Борисовича. Твой отец, кстати, не приедет? Ах да, я забыла, у него же нет костюма для таких мест.
Я промолчала. Отца я звала. Звонила ему на Север, где он работал вахтами уже двенадцать лет, отправляя нам с мамой деньги на жизнь.
«Дочка, не смогу, сменщика нет», — сказал он тогда. Я даже обрадовалась. Мне было страшно представить, как этот простой, грубоватый мужик с обветренным лицом впишется в этот ярмарочный блеск.
— Ой! — вдруг воскликнула Инна Павловна.
Она потянулась поправить мне бретельку платья — слишком резко, слишком настойчиво. Её рука с массивным браслетом задела мой бокал с красным сухим.
Тёмная жидкость плеснула на белоснежный атлас подола. Пятно расплывалось на глазах.
— Ну вот! — громко, на весь зал возмутилась свекровь. — Я же говорила! Никакой грации. Платье за двести тысяч! Надя, ты хоть понимаешь, сколько людям придется работать, чтобы покрыть этот ущерб?
