Публикации канала «Женский клуб»

Я написала письмо своей бабушке, которая умерла 10 лет назад. И получила ответ. Бабушка умерла, когда мне было 20. Я очень переживала, мы были близки, она меня растила, пока мама работала. Она учила меня печь пироги, вязать, верить в себя. После её смерти я долго не могла прийти в себя. Недавно мне приснился сон. Бабушка стоит на кухне, месит тесто, поворачивается и говорит: «Дочка, ты чего не пишешь? Я же жду». Я проснулась в слезах. На следующий день я села и написала письмо. Обычное, в тетрадку. Рассказала, как у меня дела, как выросли дети, как я научилась печь её пироги, как скучаю. Положила в конверт и спрятала в шкаф. Через месяц разбирала вещи, нашла старую коробку бабушкиных вещей, которые остались после неё. Внутри — конверт. Надпись: «Моей внучке Лене». Я открыла, а там письмо. Написанное за год до её смерти. «Леночка, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Я знаю, что ты будешь скучать. Не надо, детка. Я всегда с тобой. В твоих руках, в твоей улыбке, в твоих пирогах. Я в каждой капле теста, в каждом стежке, в каждой твоей слезинке. Живи, детка. Будь счастлива. И не забывай: я тебя очень люблю». Я сидела и читала это письмо, а по щекам текли слезы. Моя бабушка ответила мне через 10 лет. Как будто знала, что я напишу. Теперь эти два письма лежат рядом, в шкатулке. Я иногда достаю, перечитываю, плачу и улыбаюсь. Мы всё еще разговариваем. Просто теперь через письма.❤️

Каждый раз, поднимая своих уснувших детей, чтобы перенести их в постель, происходит дежавю, и я вспоминаю свое детство. Как точно так же сильные, натруженные руки отца поднимали меня и я плыл в воздухе в свою постель. И даже если при этом просыпался, то глаза не открывал, ибо мне было так хорошо в отчих руках. Отцовы руки были надёжным кораблём, в котором я плыл, защищающим меня, маленького, от этого жестокого мира. Дни сменяются месяцами, месяцы годами. Мир меняется. Неизменным остаётся только любовь матери и отца. Мой сын будет так же носить своих спящих детей на руках. И так из поколения в поколение. Воистину, это неизменно. «Сыном я был, стану отцом В деда лицом» Цените эти мгновения. Цените это дежавю. И мне жаль людей, у которых этого не было. Не у всех была семья. Но можно создать свою. Получилось немного сумбурно. Простите.

Я увидела в автобусе свою школьную учительницу, которая живет в доме престарелых. И стала приезжать к ней каждую неделю. Ехала в автобусе, увидела старушку. Худенькая, опрятная, с палочкой. Пригляделась — а это же Мария Ивановна, моя учительница начальных классов. Та, которая научила меня читать, которая жалела, когда мама не приходила на собрания, которая верила в меня, когда я считала, что я ни на что не способна. Я подошла: — Мария Ивановна, вы меня помните? Лена Петрова, ваш ученик. Она посмотрела, прищурилась, потом улыбнулась: — Леночка, как же, помню. Любимица моя. Мы разговорились. Оказалось, она живет в доме престарелых, дети приезжают редко, живет одна, скучно. Я спросила: — А можно к вам приезжать? Она удивилась: — Зачем? Я старая, скучная, разговаривать не о чем. — Просто так. Посидеть, чай попить. Я стала приезжать каждую субботу. Покупала продукты, мы пили чай с пирожными, она рассказывала про школу, про учеников, про свою молодость. Я слушала и чувствовала, что мне нужно это так же, как ей. Через год она заболела. Я приходила в больницу, читала ей книги, держала за руку. Когда она умерла, мне сказали: «Вы были для нее как дочь». На похоронах я стояла и думала: как мало надо человеку для счастья. Просто чтобы кто-то пришел, сел рядом и сказал: «Я тебя помню. Ты была важна для меня».❤️

рого чайника. Не было моей белой чашки с синими васильками — той самой, которую Миша выбрал мне на день рождения, когда ему было семь. Он тогда полчаса стоял в магазине и никак не мог решить, какая красивее. Не было моего двора. Моих кустов смородины под окном. Моего кресла. Моих привычек. Моего дома. Через год Андрей продал квартиру. Сказал мимоходом, как будто речь шла не о месте, где прошла вся моя жизнь, а о старом шкафе, который давно пора вынести. Первые месяцы он приезжал раз в месяц. Сидел полчаса. Спрашивал: «Ну как ты, мам?» И всегда добавлял одно и то же: «Мы что-нибудь придумаем». Потом стал появляться реже. Ирина не приехала ни разу. А Миша начал ездить ко мне сам. Каждые две недели. На двух автобусах с пересадкой. Полтора часа в одну сторону. В тринадцать лет. Я научилась узнавать его шаги в коридоре раньше, чем он стучал. Быстрые, торопливые, мальчишеские. Потом три коротких удара в дверь. И голос: — Бабушка, это я. Он всегда приносил что-то в пакете. Яблоки. Мандарины зимой. Печенье, которое я любила. Иногда журнал со сканвордами. Однажды — новый тёплый платок, купленный на свои карманные деньги. Он помнил обо мне то, что взрослые давно перестали замечать. Мы сидели рядом, и он рассказывал про школу, про учителей, про друзей, про то, как устал, как получил пятёрку, как не любит физику, но почему-то полюбил черчение. Я слушала и видела, как он меняется. В тринадцать он приезжал ко мне мальчиком, который слишком рано столкнулся с чужой жестокостью. В пятнадцать — подростком, в котором уже жила взрослая тишина. В семнадцать — почти мужчиной, усталым, собранным, будто он давно пообещал себе что-то и теперь шёл к этому без лишних слов. Однажды, когда ему было четырнадцать, он долго молчал, а потом сказал: — Бабушка, не думай, что я ничего не понял. Я спросила, что именно. Он посмотрел прямо на меня и ответил очень тихо: — Всё. Я знаю, что тебя не должны были сюда отвозить. Я тогда был маленький. Но я всё помню. Я не заплакала при нём. Не хотела, чтобы он нёс ещё и мои слёзы. Мне хватало того, как он держал в себе свою вину за то, в чём не был виноват. В тот день я впервые поняла страшную вещь: он ездит ко мне не только потому, что любит. А ещё потому, что пытается своими молодыми руками удержать то, что взрослые однажды уронили. Годы в таких местах идут странно. Там будто не календарь движется, а только лица стареют. И всё же у меня был свой счёт времени: от субботы до субботы, от стука в дверь до нового стука через две недели. Когда Мише исполнилось восемнадцать, он приехал поздней осенью. Небо было низкое, тяжёлое. Ветер гнал по двору мокрые листья. Я ждала, как всегда, что он сядет рядом, достанет из пакета яблоки или вафли, спросит, как давление. Но в тот раз он вошёл и не сел. Он поцеловал меня в лоб, поставил у двери тёмный рюкзак и остался стоять передо мной. Высокий. Очень спокойный. Уже совсем не тот мальчик, который пять лет назад смотрел в пол, пока я складывала вещи в старую сумку. В его взгляде больше не было детской беспомощности. Там было решение. Твёрдое, позднее, выношенное годами. — Бабушка, собирайся, — сказал он. И в эту секунду я поняла: это уже не просьба. Это тот самый момент, после которого жизнь либо возвращается к тебе, либо уходит окончательно. А что именно Миша сделал дальше — первым делом — я тогда поняла не сразу.

Когда сын отвёз меня в дом престарелых, внуку было тринадцать. В восемнадцать он вернулся и сказал: Бабушка, собирайся. Когда сын отвёз меня в дом престарелых, моему внуку было тринадцать. Он тогда не плакал. Не кричал. Не цеплялся за меня, как цепляются дети, когда у них на глазах происходит что-то неправильное. Он просто сидел на краю стула в моей маленькой кухне, стиснув кулаки на коленях, и смотрел в пол так, будто в один день стал старше на несколько лет. А через пять лет он пришёл ко мне снова — уже совершеннолетний — и в его взгляде было то, от чего у меня до сих пор сжимается сердце. Я помню тот день до мелочей. Воскресенье. Конец октября. Серое небо, мокрый снег вперемешку с дождём, тяжёлый воздух, от которого зябнут даже стены. Сын, Андрей, приехал утром, слишком рано для воскресенья. Обычно он появлялся ближе к обеду, мы пили чай, я ставила на стол что-то простое — картошку, котлеты, солёные огурцы, — и он уезжал. Но в тот день в девять утра он уже стоял в прихожей. Не один. С ним была его жена, Ирина. И мой внук, Миша. Я ещё обрадовалась. Подумала: значит, выбрались все вместе, сейчас поставлю чайник, достану варенье, нарежу хлеб. Начала суетиться у стола, поправила старую клеёнку, потянулась за чашками. Андрей молчал. Ирина не снимала пальто и делала вид, что очень занята телефоном. А Миша тихо прошёл в комнату и сел на диван, не поднимая глаз. Тогда я и поняла: они приехали не в гости. Есть такие минуты, когда тебе ещё ничего не сказали, но тело уже всё знает. По тому, как человек стоит в дверях. По тому, как слишком долго молчит. По тому, как ребёнок вдруг не похож на ребёнка. — Мам, нам надо поговорить, — сказал Андрей. Я поставила ложку на стол. Даже не спросила зачем. Просто села напротив. Он говорил долго, как говорят люди, которые заранее подготовили для себя оправдание. После перелома бедра мне было трудно ходить. Я стала медленнее. Мне правда иногда нужна была помощь. Они оба работали. Им было тяжело. Есть хорошее место. Частный пансионат. Уход, питание, врачи, чистота. Это временно. Пока я окрепну. Пока всё не наладится. Временно. Самое страшное в таких словах не ложь даже. А то, как спокойно они звучат. Я слушала сына и смотрела не на него, а на Мишу. Он сидел неподвижно, с напряжёнными плечами, и молчал так, как молчат те, у кого внутри уже всё кричит. Ему было тринадцать. Возраст, когда ты уже понимаешь больше, чем взрослые хотят признать, но ещё не можешь остановить ничего. — Хорошо, — сказала я. Андрей даже растерялся. Наверное, ждал слёз, упрёков, скандала. Но что толку бороться там, где всё уже решено до твоего слова? Это было видно по Ирине, которая так и не подняла глаз. По сумке в прихожей. По тому, как они приехали всей семьёй — не на чай, а за мной. За несколько минут я превратилась из матери в обузу. Я собрала вещи быстро. Тёплый платок. Ночную рубашку. Лекарства. Очки. И всё время чувствовала на себе взгляд Миши. Под конец я подняла голову и попробовала ему улыбнуться. Не знаю, получилось ли. Но его глаза я помню до сих пор. Он не плакал. Просто смотрел так, будто запоминал этот день навсегда. Меня зовут Тамара. Сейчас мне семьдесят четыре. Тогда было шестьдесят девять. Муж умер рано. Мне было сорок два, сыну — восемнадцать. Я не имела права развалиться. Работала сначала на швейной фабрике, потом в маленьком продуктовом магазине у дома. Сама вытянула сына. Когда родился Миша, я была рядом почти каждый день. Забирала его из садика, грела ему молоко, читала перед сном, учила завязывать шарф, держала за руку во дворе, когда он боялся спуститься с ледяной горки. Он рос у меня на глазах. И я никогда не сомневалась, что он меня любит. В пансионате было чисто. Тепло. Кормили по расписанию. Медсёстры были вежливые. Соседка по комнате, бывшая учительница химии, любила разгадывать кроссворды и всегда укрывала ноги пледом даже в тёплую погоду. Формально жаловаться было не на что. Кроме одного: там не было моей жизни. Не было моей кухни с узким окном, на стекле которого зимой собирался пар. Не было ста

А ещe говорят: приметы не сбываются... Выхожу утром из подъeзда — чёрная кошка дорогу перебeжала. Решил вeрнуться домой. Подхожу к двeри, а ключи, оказываeтся, в квартирe забыл, а дверь захлопнул. Рeшил от соседа на работу позвонить, предупрeдить. Стучу. Сосед открывает в одних трусах, а за его спиною на вешалкe — шуба моей жeны. Которая вчера в командировку уeхала... Я сосeду — в морду. Сосед меня — в милицию. Разобрались. Окaзалось, жeна наканунe свою шубу продала сосeдям, чтоб купить мнe кожаный плащ. Выходим из милиции — навстрeчу бабуля с пустыми вёдрaми. Три рaза плюю через левое плечо. Все три разa — в соседа. Он мне — в мoрду. Я егo — в милицию. Выхoдим через пятнадцать сутoк. Прoпускаю соседа вперёд. Он — ни в какую. Я его — в спину. Он мeня — в мoрду. Я егo — по почкам. Он мeня — по печени... Выхожу черeз двe недели из больницы. Ступаю на лeстницу с левой ноги. А она у мeня в гипсе. Поскользнулся, упал... Выхожу черeз месяц из комы. В голове вопрос: какой дурак придумал эти суевeрия? А тут доктор заходит. Говoрит: — «Завтра oперация.. Вы на всякий случай пальцы крестиком держите, а лучше — дотрoньтесь до трубочиста!» А где в бoльнице трубочист? Дотрoнулся до медсестры. Ктo же знал, что она любoвница главврача...

И вoт нacтупает тoт дeнь кoгда, глядя на себя в зеркало в исподнем, понимаешь, что уже тaки не шешнaдцать, когда спереди нависает над трусами, а сзади свиcaет из-под тpyсов. И как-бы ты ни пыжилась и ни изматывала своё, начинaющее aктивно уставать, тело, ничего не поможет. Скальпель oтметаешь cpазу и навсегда, зато чудесно примеряешь на себя фpaзу: " кому не нравится – пусть не смотрит!» и грамотно упаковываешь ceбя в одежду. А если спрятано, значит вроде как и нет. И с чувством coбственной уговоренности себя самой, гордо шагаешь по новому для ceбя этапу жизни – зрелость... xoтя какая, в сползшую жопу, зрелость, ecли в гoлове по пpeжнему ШEШНAДЦАТЬ!

Надо! Надо! Надо!... Надо есть мороженое, пить искрящееся шампанское, взрывать во рту тугие мандариновые дольки... Надо ехать туда, куда получится, но тогда, когда захочется... Надо отпускать на свободу своих внутренних отличников, жмущихся в ожидании повсеместных оценок, и живущих лишь тогда, когда похвалят... Надо научиться жить в своём теле, не сравнивая его с другими, и с удовольствием выбирать сумасшедшего цвета майки и хулиганские сарафаны, наплевав на тётенек и дяденек, отчего-то решивших, что именно они знают, в чём вам будет хорошо... Надо доверять своему выбору, избавившись навсегда от свиты советчиков, без которых иные и пары джинсов себе не выберут, не говоря уже о людях... Надо забыть про забывших... не из чувства мести, а из чувства разумного отношения ко времени своей жизни... Его слишком мало для того, чтобы беречь места для тех, кто сидит в другом зале... Надо начать чувствовать, выкинув на помойку свой трусливый страх перед болью... Боль – всего лишь признак жизни... Признак смерти – отказ от чувств... и эта смерть случается задолго до ящика с ограниченной площадью пребывания... Надо мыслить настолько свободно, чтобы не вторгаться на территорию чужой свободы... И быть настолько занятым собственной жизнью, чтобы не инспектировать чужую... Надо – это не приказ, друзья мои... Надо – это вопрос... Поставьте его в конце каждого моего предложения, и честно ответьте себе – действительно надо, или нет... Шанс это на НЕрабское существование, или нет... Нравится, или нет... Мы теряем себя, когда отчаянно пытаемся поспеть за всеми... Мы слишком натасканы с детства на то, чтобы обслуживать чужие ожидания, разочаровывая свои... И мы становимся хронически несчастными, парадоксально гоняясь за счастьем... А где оно ещё, если не внутри нас?... Так куда бежим?... Лиля Град

Я нашла на помойке старую игрушку. А в ней — записку от девочки, которая умерла 20 лет назад. Выносила мусор, увидела на контейнерной площадке плюшевого зайца. Старого, драного, с оторванным ухом. Кто-то выбросил. Мне стало жалко, я подобрала. Дома хотела выстирать и вдруг нащупала что-то внутри. Распорола шов — а там записка, детским почерком, карандашом, уже выцветшая. «Меня зовут Настя. Мне 7 лет. У меня рак. Мама говорит, я поправлюсь, но я чувствую, что нет. Я хочу, чтобы моего зайчика кто-то забрал и любил. Он добрый. Если вы читаете это, значит, он у вас. Пожалуйста, любите его. Он умеет слушать и никогда не предаст. Настя». Я села на пол и заплакала. Эта девочка, Настя, писала это, наверное, в больнице, прощаясь со своей игрушкой. А кто-то выбросил зайца на помойку, даже не заглянув внутрь. Я нашла в интернете детскую больницу, позвонила, спросила, не помнят ли они девочку Настю. Мне сказали: была такая, умерла 20 лет назад. Её мама сейчас работает в этой же больнице медсестрой. Я приехала, нашла эту женщину. Ей было под 60, седая, уставшая. Я протянула зайца: — Это вашей дочери? Я нашла его на помойке. Внутри записка. Она взяла зайца, прочитала записку и зарыдала. Мы сидели в ординаторской, плакали вместе. Она рассказала, что после смерти Насти выбросила все её вещи, не смогла смотреть. А заяц, видимо, завалился куда-то, и его выкинули случайно. — Я 20 лет не могла простить себе, — сказала она. — Думала, дочка меня ненавидит. А она... она просила зайца любить. Значит, и меня простила. Теперь заяц живет у меня. Стоит на полке, с оторванным ухом. Мои дети знают его историю и берегут как самую дорогую игрушку.

Спросила недавно маму: А МОЖНО ЛИ ПОЛЮБИТЬ ИДИОТА (альфонса, подлеца, ходока и т.п.) ? Мама, иронию которой нужно черпать ложками, ответила так:«Полюбить можно даже ночной горшок. Но уж только тогда будь добра честно признать, что любишь ты именно ночной горшок, и ждёшь от него не больше, чем стоит ждать от ночного горшка… И всё пойдёт так хорошо, как бывает тогда, когда используешь вещь по её прямому назначению…Но горе тебе, если ты, полюбив ночной горшок, будешь всем рассказывать, что отхватила «яйца Фаберже», и владеешь теперь несметным сокровищем…И ещё хуже, если ты сама начнёшь верить, что вот ещё чуть-чуть, и «яйца» станут приносить капитал, и что они только временно лежат на полке, но стоит их немного привести в порядок, как они засияют всеми цветами сразу… И совсем беда, если ты каждый день будешь совать голову в свой ночной горшок, и с пристрастием допрашивать его на предмет того, когда он, сволочь такая, станет таким же ценным, как яйца Фаберже…Короче, научись любить именно то, что ты полюбила, а не то, что ты себе придумала!» Без комментариев… или — браво, мама!

– Мама. Але! Мама, это Лара! Как у вас с настроением?.. – Пока ты не позвонила, было хорошее. Шо случилось? Если ты хочешь испортить мине и сегодняшний день, то тебе это фиг удастся. Ты же знаешь — я стойкий оловянный солдатик. Шо ты ревешь? Мине можно сказать усё — усё, шо завгодно. Это шо, Сема виноват? Он шо, плохо себя вел ночью? – Нормально. – А шо, утром не сделал тебе у постель чашечку кофе? – Сделал. – А шо тада такое? Пельмени? Шо пельмени? – Слипшиеся. – И де? – У холодильнике. – А ша такое? – Свет выключили. – Оспади… Тоже мне проблема. Неужели тока я в этой семье была студенткой? Ну, не реви. Они же не испортились, а тока слиплися. Запоминай шикарный рецепт. Называется «Пельменный пирог по… по…итальянски». Хорошо размороженные и слипшиеся пельмени выкладываешь ложкой в слегка смазанную маслом форму для выпечки. Взбиваешь два яйца и полстакана молока и заливаешь пельмени. Потом в духовку. На полчаса. Если у тебя у загашнике есть сыр, помидоры и зелень, то это вообще будет ужин итальянского дожа. Ты не знаешь, кто такой Дож? Оспади, молодежь пошла. Дож — это глава Венецианской республики. Тока Семе не говори, шо это слипшиеся пельмени. Почему, почему… Потому что в женщине должна быть… загадка. Слезы, сопли вытри. Должна быть за–гад–ка, а не слипшийся вид, как у пельменей. Кстати, под это блюдо хорошо идёт бокал красного вина. У тебя есть вино? Как нет?.. Ты шо, под любое, особенно неожиданно слипшиеся блюдо должно быть вино. Шо значит зачем? Шобы было. Наличие бокала вина добавляет в нашу жизнь легкого пофигизма. (с) Марина Гарник

Жeна уeхала в дeревню к мaме, отправляeт мужу соoбщение: «Любимый, корoче. В сaд надо прийти в 8:00–8:10, пoэтому Олю начинaй будить в 7:10–7:20. Нaтянуть колгoтки, одeть штаны темно-зелeные, мaйку из первого ящика сверхy, жилетку рoзовую или синюю (ящик втoрой сверху) (все в шкафу). Обязательнo не забyдь: Платьe краснoе висит в шкaфу, который в спальнe, в отделении праздничной одeжды, на кoричневых вешалках ближe к выходу, носoчки в горoшек, крoссовки и в садикe её перeодеть. Попробуй сделать хотя бы один хвoстик, рeзинки в самом нижнeм отделe шкафа, в фиолетовoй, с каким-то там, вродe, рисункoм, в коробочкe от подарка. Навeрх, наверное, одeнь: либо красную вeтровку, белую шапку, зелeный шaрфик. Либо синюю куртoчку, шапка та же, на нoжки новыe сапожки. Обязатeльно нaйди и пригoтовь всё сeйчас, если чтo, звони и спрашивaй, я еще не cплю.» Отвeт мужа: «Мы с Олей рeшили в caдик нe идти!»...

В маленькой деревне у самого края густого леса жил мальчик по имени Лёша. Он был тихим, немного застенчивым и больше всего на свете любил гулять один среди деревьев, слушая, как ветер шепчет в листве. Однажды ранней весной, когда снег только начал таять, Лёша услышал слабый писк у тропинки. Под кустом он нашёл маленького лисёнка. Тот дрожал от холода и, казалось, был совсем один. Лёша долго не думал — он аккуратно завернул лисёнка в свой шарф и принёс домой. Мама сначала испугалась: — Лёша, дикие животные — это не игрушки. Но увидев, как бережно мальчик заботится о малыше, она смягчилась: — Хорошо… но только пока он не окрепнет. Лисёнка назвали Рыжик. С каждым днём он становился сильнее. Он бегал по двору, играл с Лёшей, приносил ему палки, словно щенок, и даже однажды «помогал» собирать дрова — правда, больше мешал. Лёша рассказывал Рыжику свои секреты: — Иногда мне кажется, что у меня совсем нет друзей… Рыжик в ответ тихо урчал и ложился рядом, будто говорил: «Я здесь». Прошло несколько месяцев. Рыжик вырос, стал ловким и красивым лисом. Однажды утром он долго смотрел в сторону леса. Лёша понял. — Тебе пора домой, да? Он открыл калитку. Рыжик не сразу ушёл — он подошёл, коснулся носом руки Лёши, будто прощаясь, и только потом исчез среди деревьев. Лёша долго стоял, глядя вслед. Ему было грустно, но он знал — так правильно. С тех пор, гуляя по лесу, он иногда замечал рыжую тень между деревьями. А однажды, зимой, он нашёл у своего дома аккуратно оставленную добычу — подарок. Лёша улыбнулся. Он понял важную вещь: дружба не всегда означает быть рядом каждый день. Иногда она живёт в воспоминаниях, в заботе, в тихом понимании — даже между человеком и диким зверем. И эта дружба — настоящая.❤️

Пожилая фрау звонит своей замужней дочери и спрашивает ее, как идут дела... – Все ужасно, – стонет дочь. – У меня раскалывается голова, болят спина и ноги, в доме беспорядок, а дети сводят меня с ума. – Послушай, не расстраивайся, – успокаивает ее мать. – Сейчас все устроим. Ты пойди приляг, а я сейчас приеду, приготовлю обед, приберусь и потом погуляю с детьми. А ты немного отдохнешь и приготовишь ужин для Зигмунда. – Для Зигмунда? – удивилась женщина. – Для какого Зигмунда? – Как для какого, для твоего мужа! – отвечает фрау. – Моего мужа зовут не Зигмунд. – О боже! – восклицает фрау, – я, должно быть, не туда попала! – О боже! – восклицает женщина, – так вы не приедете?!

Есть хорошие строки в Коране: "Будь осторожен! Не дай женщине заплакать, ибо Аллах считает её слёзы, и за каждую слезу, невинно пролитую, будешь ты наказан ! Женщина создана не из ног, чтобы быть униженной тобой; не из головы, чтобы превосходить тебя; она создана из ребра твоего, рядом с рукой твоей, чтобы всегда поддерживать тебя, рядом с сердцем твоим, чтобы быть любимой тобой и любить самой."

Я нашла своего отца, которого не видела 30 лет. И сказала ему: «Я тебя прощаю» Отец ушел, когда мне было 5 лет. Просто собрал вещи и ушел к другой. Мама плакала, потом собралась, подняла меня одна, без алиментов, без помощи. Я выросла с мыслью, что отец — предатель, и я его ненавижу. В 35 лет я случайно узнала, что он жив, живет в соседнем городе, болен, одинок. У меня внутри всё перевернулось. Я не знала, что делать. Ненависть мешалась с любопытством, боль — с надеждой. Муж сказал: «Съезди. Узнай. Чтобы потом не жалеть». Я поехала. Нашла его квартиру, постучала. Открыл старик, седой, больной, опирается на палку. Посмотрел на меня и заплакал. — Леночка, — сказал. — Ты? Мы сели на кухне, он рассказал, как ушел, как потом жалел, как искал нас, но мы переехали, сменили фамилию. Как прожил жизнь, полную ошибок, и теперь остался один. — Прости меня, — сказал он. — Я был дурак. Я смотрела на него и не чувствовала той ненависти, которую носила в себе 30 лет. Осталась только пустота и жалость. — Папа, — сказала я. — Я тебя прощаю. Он заплакал. Я обняла его. Мы общались три года, пока он не умер. Я приезжала, готовила ему, убирала, водила к врачам. Он не успел стать хорошим отцом, но успел умереть с миром. А я успела простить. Сейчас я иногда думаю: как хорошо, что я поехала тогда. Если бы не поехала, носила бы эту ненависть всю жизнь. А так — свободна.

Раньше я смотрела на своего кота и думала: «Боже, какая скучная жизнь. Поел, поспал на кресле, посмотрел в стену, перешел на диван, снова поспал». А теперь я смотрю на него с нескрываемой завистью. Понимаю, что мой кот — это успешный коуч по лайфстайлу, который давно пробил финансовый потолок. Он не платит коммуналку, у него всегда есть еда, а его главная задача на день — найти самое мягкое место в квартире. Кажется, моя главная карьерная цель теперь — достичь его уровня жизни.

Чудеса в послевоенные годы. Не посчитайте эту историю за мою фантазию. Всё так и было. В 1946 году, летом, отец, только в конце 1945 года приехавший после войны домой и едва проработавший полгода, уехал в Бодайбо, якобы проведать родителей и подзаработать. Неработающая мама осталась с четырьмя детьми где-то на шестом месяце беременности. Чтобы как-то выжить, она ходила собирать чернику и брала с собой меня, двенадцатилетнюю. Потом я продавала ягоды на рынке. Отец не прислал ни рубля. Как мы выжили, не знаю. В доме, стоявшем напротив нашего дома на берегу Лены, немногим ранее умерла 17-летняя девушка Наташа. Об этой странной смерти ходило много разных слухов. Лежала она в гробу в белом атласном платье, которое не могло скрыть большой живот. Родные говорили, что у неё была водянка. Девушку похоронили, но поминки не сделали, не с чего. Была карточная система, и даже картошки не на всех хватало, чтобы как-то перезимовать. И вот в этом доме стало ночью появляться привидение. Родные рассказывали, что после часа ночи из-за перегородки выходила Наташа, подходила к железной печке, открывала дверку и прутиком или лучинкой шевелила дрова. Бабушка с 15-летней внучкой в ужасе вскакивали и бежали к соседям. В нашем небольшом рабочем посёлке эту страшную историю знали буквально все жители. Стали обсуждать, что делать, и решили, что необходимо помянуть умершую. Еду нёс кто чего мог, кое-как стол собрали. После этого видения прекратились. Мы, ребятня, были в курсе всех этих событий. Другой случай. Как-то мама, ушедшая по ягоды особенно далеко, не вернулась даже к ночи. Мне она строго-настрого наказала рассыпать на крыше на старых клеёнках для просушки ведра два черёмухи и не забыть накрыть её на ночь в случае дождя. Покормила я младших братьев, подустала и про наказ забыла. Ночью началась гроза, дождь хлестал как из ведра, надо было немедленно пойти спасать черёмуху, но страх от появлений Наташиного призрака сковал меня по рукам и ногам. Всю ночь я не спала: не зная ни одной молитвы, только бормотала: «Господи, помоги! Господи, помоги!» Едва рассвело, я по уступам стены вскарабкалась на крышу и была поражена: кругом всё сырое, а ягоды сухие. Сейчас мне 90 лет, много чего за жизнь случалось, но эти события более чем семидесятипятилетней давности до сих пор помню.

Две женщины сильно за семьдесят... Подслушиваю: - Ну, и что он, не звонит? - Нет. - А ты? - И я нет. Я не могу, я девочка. - Тьфу на вас, так и помрете, без радости. Давай я тебя научу. Звони ему и говори спокойно так: «Ты звонил? Алло, алло, ничего не слышно, что ты хотел? ». — А если он скажет «Ничего не хотел»? — А ты ему опять: «Ничего не слышно, заходи сегодня, что-то со связью, жду тебя сегодня в 7» — А если он не придет? - Тогда позвонишь мне, я приду. У меня и шампусик уже есть. 😃😃😃

Я встретила мальчика, который собирал деньги на операцию. И продала свою машину, чтобы помочь. Шла по улице, увидела мальчика лет 10 с табличкой: «Помогите на операцию, у меня рак». Рядом сидела женщина, уставшая, с красными глазами — его мама. Я проходила мимо, подумала: «мошенники, наверное». И пошла дальше. Но почему-то вернулась. Села рядом с ними на корточки, спросила: — Что случилось? Женщина рассказала: сыну нужна операция за границей, здесь не делают. Нужно 5 миллионов. Они собрали уже 2, остальное не могут. Онкология, время на исходе. Я посмотрела на мальчика. Он улыбнулся и сказал: — Тётя, вы красивая. У вас добрая улыбка. У меня сердце сжалось. Я записала их контакты, ушла. Дома всю ночь не спала, думала. У меня была машина, хорошая, я её копила три года. Муж сказал: «Ты с ума сошла, продавать машину ради незнакомых людей». Я сказала: «А если бы это был наш сын?» Продала. Отдала им 1,5 миллиона. Мальчика отправили на операцию. Она прошла успешно. Через полгода он приехал ко мне с мамой, с цветами и рисунком. На рисунке была я, с большими глазами и с надписью: «Ангелу, который меня спас». Я повесила рисунок на холодильник. Машину купила новую через год. Но этот рисунок дороже любой машины.❤️