Женский клуб
MAX ·
протянул ему коробку с конструктором, ребёнок инстинктивно отшатнулся. Это было не стеснение, а автоматическое движение жертвы, привыкшей ждать удара.
— Спасибо, папа, — ровно произнёс мальчик, словно маленький солдат, сдающий рапорт.
Обед тянулся медленно. Виктор блистал: рассказывал о скором повышении, планах на отпуск в Турции, заботливо подкладывал Елене салат и подливал чай. Со стороны это была идиллия из рекламного ролика. Елена лишь кивала, не поднимая глаз. И тут случилось непредвиденное: Елена уронила чашку. Фарфор разлетелся на куски, чай разлился по плитке.
В глазах Елены вспыхнул первобытный ужас. Она мгновенно повернулась к мужу. Виктор улыбнулся — широко, по-доброму.
— Ничего страшного, милая. Неуклюжая ты моя, — он ласково погладил её по плечу.
Елена зажмурилась. Мария Ивановна увидела, как костяшки пальцев Виктора, держащего вилку, побелели от напряжения, хотя его лицо оставалось спокойным. Пальцы разжались спустя секунду. Елена бросилась собирать осколки, непрестанно шепча: «Извини, Ромочка… извини, я сейчас». Она обращалась не к матери, а к нему. В её голосе звучала мольба. В какой-то момент рукав водолазки задрался, и Мария Ивановна увидела на запястье красную, воспалённую полосу, скрывающуюся под тканью. Дочь тут же одёрнула одежду.
Позже, когда Мария Ивановна пошла на кухню за кипятком, она услышала в коридоре приглушённый разговор. Виктор говорил ровно, почти ласково:
— Ты зачем ребёнка против меня настраиваешь? Он при матери твоей от меня шарахается. Люди заметят. Ещё одна такая сцена, Леночка, и дома поговорим. Ты же знаешь, как я умею объяснять.
— Витя, я не настраивала… он просто стесняется, — шептала Елена, захлёбываясь от страха. — Пожалуйста, не надо. Я всё исправлю.
Мария Ивановна замерла с чайником в руках. Ноги стали ватными. Она видела, как её взрослая дочь умоляет мужа так, будто от этого зависит её жизнь. Но когда Виктор вышел в кухню и лучезарно улыбнулся: «Давайте я помогу, мама, вам же тяжело!», Мария Ивановна снова спряталась за спасительную ложь. Она убедила себя, что это просто размолвка. Что водолазка — это стиль, а след на руке — ожог от утюга.
После того обеда связь оборвалась. Елена не звонила неделю. Мария Ивановна набирала её номер, но слышала лишь длинные гудки. Сообщения оставались недоставленными. На второй неделе она позвонила Виктору. Тот ответил мгновенно: «Мария Ивановна, не волнуйтесь. У Лены тяжёлая ангина, горло совсем сожжено, говорить не может. Я взял отгулы, сам за ней ухаживаю, варю бульоны. Врач сказал — нужен покой».
Голос зятя был полон заботы. Мария Ивановна даже почувствовала укол стыда: человек геройствует, а она подозревает неладное. Но фраза «Я всё контролирую», сорвавшаяся с его губ, отозвалась в душе холодным звоном. Настя была для него не женой, а объектом контроля.
К концу третьей недели молчания к Марии Ивановне зашла соседка Галина. Они сидели в полумраке кухни, и хозяйка поделилась своими страхами. Галина, всегда прямолинейная, отставила чашку и посмотрела Марии Ивановне в глаза:
— Три недели ангины, Маша? При выключенном телефоне? Тебя просто к ней не пускают. Мой первый муж делал так же. «Она болеет», «она спит». А потом я месяц не могла выйти на улицу из-за синяков. Поезжай туда. Сейчас же. И не вздумай предупреждать.
Мария Ивановна колебалась два дня, а на третий, сжимая в кармане запасной ключ, поехала. Она поднялась на нужный этаж и позвонила. Из-за двери донёсся командный голос Виктора, а затем тихий плач Павлика. Когда дверь открылась, Виктор стоял на пороге — небритый, в домашних штанах. В его глазах на мгновение вспыхнула ярость, которую он тут же замаскировал дежурной улыбкой.
— Мария Ивановна? Какой сюрприз… мы не ждали.
В квартире стоял густой запах лекарств, но не тех, что лечат горло. Это был запах пантенола и антисептиков. Елена вышла из комнаты, и Мария Ивановна едва удержала крик...
